— Лука, зараза! Конченое ты животное.
— Я поделюсь, и ты втянешься…
Это были последние слова подвыпившего каннибала, позабывшего про границы и всяческую меру.
С жужжащим звуком железной трели, отдающим острой мигренью, всего в полуметре от Крэя мудреный скальпель Хирурга стремительно впился в черепную коробку мужчины в костюме и галстуке, все еще цепко державшего руку белокурого мальчика, который не в силах был ни отвернуться, ни шевельнуться.
Но, в отличие от описанного в остросюжетных книжках классиков, что Крэй так любил, раненый не упал тут же плашмя в окоченении, не скорчился в стонах, кровь ручьем не брызнула струйкой и не окрасила пол, стены и все и вся красным маревом.
События двинулись в совершенно ином русле.
Поначалу Крэй ощутил, как заточенные ногти чернокожего аборигена с силой впились в его кожу. Затем, очухавшись от ступора боли, Лукас, стиснув зубы, наконец-то отпустил недвижимого парня.
Яростный тик в налитым темно багровым правом глазу, разбухшие ноздри и неугомонная злоба вместо безмятежной улыбки. Испарились и надменность, и легкость, и беззаботность. Человека будто начисто переписали. Теперь внешний образ безбожного людоеда соответстветствовал его лютым мыслям.
Ни единого крика. Ни единого писка. Даже лишнего вздоха.
Лукас медленно встал и, также не спеша, молча, спокойно обернулся в сторону теперь уже бывшего для него коллеги-соратника. Горе-убийца попятился. Вжался в стену.
Испуганный толстяк, в состоянии аффекта засадивший острую приблуду в напарника практически полностью, видимо, не четко осознавал, что творил в ту долю секунды, и каковы будут последствия. Лишь поддавшись глубочайшей ненависти к Гаитянским замашкам Лукаса, заполонившей разум и тело.
Как узнает впоследствии Крэй, словосочетание «видимо, не четко осознавал, что творил» — не совсем уместно для сознания, расшатанного от препаратов и стимуляторов. «Абсолютно не осознавал в нервном припадке» — вернее и куда уж точнее в отношении хирурга Даниэля, давно свернувшего на бесовскую дорогу, ведущую в скверную бездну.
Но это — потом.
Сейчас Крэй желал выбраться из, мягко сказать, «передряги». До сих пор не понимая, как в ней оказался.
«Шел по пустыне… Болоту. Болоту-пустыне. По миру Няши. Дни. Точно несколько дней, страдая от жажды, на ходу питаясь консервами. Останавливаться было нельзя. Остановка равна смерти. Смерти…»
Крэй уже сталкивался со старухой с клюкой. И во время Чумы, и после нее. Ненароком, в очередной подворотне и на Гассенах укромного Кведлинбурга.
Люди мёрли. Постоянно.
Невезучие — от случайной болезни, изгнанные подальше от общества.
Беспризорники — от избиения тростями вершителей правопорядка, Бычар.
А кто-то — от ножа, стекла, иного оружия, в междоусобице за кусок хлеба, лишний золотой или медяк.
Или просто в пьяном угаре.
Крэй видел смерть. Был знаком непонаслышке. И избегал ее. Держал подальше от себя и близких людей, всячески не подпуская и за версту, твердо решив встретиться на обреченном свидании с Беспощадной Костлявой лишь в самой старости. Раньше в гости Госпожу Неминуемую Крэй вовсе не ждал. Желательно — в огромном поместье. У камина, с бокалом в руке и собакой в ногах. Большой пушистой собакой…
Мечта детская. Абсолютно наивная. Но ее Крэй лелеял. Даже попав в Советы и учась в тишине, полном благополучии. Даже очутившись средь безобидных сперва Слизней: в забытьи мечта всплывала на подкорке сознания.
Осмелился б он забрать чужую жизнь, оттолкнув в объятия смерти стоящего рядом соседа, врага иль друга? Ответить юноша точно не мог.
Наверное — нет.
Хотя, уже отнял, по сути, жизнь Огонька, расплавив того средь пустоши в зыбучем песке смесью кислот и сгущенки… Да — невольно, случайно. Все равно — Крэй посмеялся над этим и двинулся дальше, даже без мысли, что сделал что-то не так. Оборвал жизнь. Разумного существа, что желало вероломно оборвать жизнь юного парня.
«Точно. В какой-то момент устал… Сдался. В пустыне. В болоте. В зыбучих холодных песках среди глины. Потерял сознание… И теперь — я тут. Захлебываюсь в жиже, текущей по глотке. И она рвется прочь изнутри, сочится наружу. Из каждой ноздри…»
