Я испытываю щемящее чувство разочарования. Такое, что не хочется даже хрипеть.
– Белое братство! – слышен чей-то старческий голос. Он звучит неисправно, словно говорит на языке подплавленных приборов и психозамыканий.
– Улепетываем!
Мир приходит в движение, проулок трясется, а горячие силосные облака обдают всё чаще. Мы несемся через неухоженный дворик, то есть меня несут через него. А вот и узкая улочка, где больше не пахнет водкой и похотью.
Я был здесь! И больше мне сюда не нужно, тупая ты морда! Но зловонная махина закидывает меня на плечо и влачит теперь, как тряпичную куклу; перед самым лицом мелькают закопченные окна и пыльные свесы первого этажа. Цеховики спешат следом – трое, четверо, десять? В тряске не разобрать.
– Хорха, айда ювелирней-то! – опять поломанно шумит. – Пробьешь бесу лобешник!
Кишка водосточной трубы появляется из ниоткуда. Я успеваю лишь судорожно сжать челюсти, прежде чем висок пробивает тупой болью.
– Глянь, как беса приложило! Убожество!
Хочу огрызнуться в ответ, но новый удар настигает старину Бруга быстрее. Фонарный столб прилетает мне промеж глаз, и невысказанные слова тонут в металлическом звоне.
– Хорха, ну екарный хрок!
Вместо мыслей мелькают белые пятна.
Глава 4
Бругожеле
Бруг. Рюень, 649 г. после Падения
Город содрогается от жуткой трагедии! В минувшую ночь найдена мертвой глава церкви Упавшего – иерофантесса Гретхен фон Блау. Как сообщается, тело госпожи фон Блау страшно изувечено, налицо насильственная смерть. Что это, очередной произвол т. н. «калековцев» или некое «бехровское лихо», поселившееся на наших улицах? Некролог и официальное заключение констеблей ожидайте в следующем выпуске.
Внимание, розыск! Вильхельм Хорцетц Кибельпотт, 30 лет. Прибыл вчера на маслорельсе из Преждер. Приземист, дороден, волосом рус и коротко стрижен, на лицо брит; всегда носит при себе шейный платок и документ республиканского образца. За любые вести полагается щедрое вознаграждение! Обращаться к господам Билхарту или Гелберту Кибельпоттам.
Я сплю, но без сновидений.
Раньше было иначе. Каждую ночь я выпадал в пульсирующий зал, гагатово-рубиновый, дымящийся, не имеющий стазиса. Порой там поджидала Шенна. Иногда ласковая, иногда донимающая, но чаще просто скучающая, она встречала меня на своем подпаленном кресле, нетерпеливо покачивая ногой. Хмыкнув, бесовка рассыпалась всполохом пламени – и появлялась совсем близко, чтобы запалить иллюзорную папиросу. Она поджигала, а я затягивался.
Так бывало порой. Но сегодня не так. Сегодня я в Глушоте, на своей проклятой родине. Снова вспоминаю ее запахи, серые краски и злые нравы.
А еще я помню, как убить тухляка. Хитрости тут никакой: нужно пробить сердце. Склизкое, вонючее, оно величиной с подгнивший кочан, да и сам тухляк не мал. Старики молвят, рост у него медвежий, но это не проверить никак: косолапые стали редки в Глушоте, когда еще мой отец сопел в люльке. Оттого для меня тухляк – чудище больше жалобницы, но меньше гузнаря.
Тухляк жутко неуклюжий, еле перебирает ногами, пухлыми от гангрены. Часто валится наземь, сдирает кору с вековых стволов, а деревца помладше и вовсе выворачивает жирным пузом. Где он прошел – всюду сукровицей забрызгано, а уж пахнет она – хоть нос законопать. Оттого разыскать тухляка несложно. Труднее, чем грыжича, но легче, чем псыжку.
Я приметил чудище еще у берега. Отец часто говорил мне: «Глаза – бесовские стекла, к смерти тебя приведут. А вот уши – это да, уши таборян не подводят!» Но больно уж шумна река Закланка: стылая вода топочет по камням, как целое стадо зобров, ничего не слышно. Зато пойма там голая, ржавая от жертвенной крови, что приносится волной с таборянского капища. Гиблое место – один жалкий кустик пробился, да и тот ниже пояса.
Всё от ворожбы полегло. Река теперь ядовита, зато чудищ отворачивает лучше любого частокола. Вот и тухляк мялся у самой воды, увязая по колено в красноватом иле. Что-то тянуло его на дальний, крутой берег, словно не все мозги еще размокли и пошли плесенью. Инстинкты ли, воспоминания ли…
Раз тухляк вдруг замер, обратившись к той стороне, и протяжно замычал. Зоб его надувался и опадал, пузо колыхалось, но мычание неслось куда-то далеко вперед, безнадежно и тоскливо, как последняя, отчаянная песня. Уродливый плач по человеку, которым он сам когда-то был, который спутался с бесом. С ним спутаешься – себя потеряешь. А потерявши – не найдешь, станешь вечным скитальцем глушотских чащоб. Таких прозвали заложными – узниками собственной плоти и бесовской прихоти.