Пышная коса на макушке, высокий лоб с насупленными бровями. Жестокие губы в рамке вислых усов и бороды, росшей диким кустом. Волосы у тухляка чернющие, как ночь, даже смолистые. Такой окрас бывает у котов, шерсть словно блестит. У котов и у меня. А еще у моего отца.
Тухляк разлепил жестокие губы, прокуренно пробасил:
– Погано разлучил, правда?
Я почувствовал, как к горлу прижался шорный нож. Меня парализовало – от тяжести трупа, от вязкой крови, от жути происходящего. Но больше всего – от встречи с отцом.
– Скажи по секрету, Хорек… – Отец тихо рассмеялся, как если б не хотел, чтобы нас подслушали. – Скучаешь по папке?
Ответом ему стал крик, на куски разорвавший Глушоту. Мой крик, что выцепил Бруга из узилища сна.
Здесь почти не пахнет. Казалось бы, лучше уж так, чем какой-нибудь противный душок… Но тут просто обязано пахнуть, притом не лучшим образом.
Ведь мое убежище – сырой кирпичный ящик.
Окон в нем не найдешь, а масел-лампа над головой – единственный источник света. Абажур, бестолковый стеклянный шар, знавал и лучшие времена; теперь он весь, кроме небольшого островка, покрыт жирным слоем нагара. Боюсь, на очистку уйдет немало спирта и не одна тряпка; а может, одна уже и ушла, чтобы отмыть тот прозрачный ныне кусочек… После чего, видать, уборщик это дело бросил.
Зато лампа вертится. Ее свет, ускользая сквозь чистую форточку абажура, выхватывает из темноты то один кусок моего убежища, то другой. Я вижу то корыто в углу, вросшее в глинобитный пол, то трубу под самым потолком. От нее по кирпичам ползет грибок, такой густой, что даже темный. Крадется вниз липким тихим пауком, раскинув лапки между кирпичами. Иногда особенно везет: можно разглядеть дверь напротив моей койки. Дверь дверью – простая, деревянная, подернутая ржавчиной там, где кто-то наспех простучал ее гвоздями, но широкая, как амбарные ворота.
Ладно, хватит на сегодня наблюдений. По-моему, я и так неприлично наблюдателен для того, кто проснулся в крохотном сыром подвале, лежа на несвежем соломенном тюфяке. Но вот абажур хорош. Если выберусь отсюда, заберу себе.
Кстати, здесь ничем не пахнет.
А ведь от корыта должно нести стоячей водой, плесень пахнет затхло и землисто, тюфяк же – подгнившей соломой с ноткой мышиных экскрементов. Но вот беда – не чую запахи: нос дышит исправно, а воздух безвкусен.
Зато цепь со мной. Только это не моя Цепь, а цепь! Разница всего лишь в размере буквы, а смысл совершенно другой. Цепь с маленькой буквы начинается в моем ошейнике, а заканчивается в стене, где вколочен здоровенный штырь, который никак не вырвать из кладки голыми руками.
Правда, есть и хорошая новость: меня подлатали. Там, где раньше дымился безобразный узел плоти, теперь желтеют бинты, тонкие и протертые: их не раз кипятили и не единожды использовали.
С каких пор меня нужно бинтовать? Пьяные переломы, бесовы укусы, рваный поцелуй клевца, небрежный росчерк ножа – на мне всегда всё заживало как на самой вредной дворняге. Но этот город удивил уже в день приезда, харкнув жижей, которую я ожидал лишь услышать бурлящей в котлах маслорельса. Теперь, когда я думаю о ней, в горле встает ком – и я впервые не хочу приподнять бинты и поглядеть на свои болячки. Раньше мне нравилось корябать запекшуюся кровь, а прилипшую к ранам одежду я отдирал с возбуждением юного натуралиста. Порезы, не успевшие зажить, сминал пальцами, пока не становилось липко. Это казалось… занятным?
Я словно говорил себе: Бруг, тебе не страшен никакой недуг! И новая боль напоминала о боли старой – той, что давно зарубцевалась, но не скоро пройдет.
Однако масла нужно сторониться. Я стану аккуратнее, не буду бросаться напролом, превращусь в такую хитрую тварь, какой этот город еще не видел. А главное, достану ублюдка, который сделал это со мной. Я запомнил твой голос, «гадость евонная», и в следующую встречу масло будешь жрать уже ты. Будешь лакать его, пока язык не прикипит к нёбу, а потом…
– Доброе утро, убожество!
От удивления чуть не кувыркаюсь с тюфяка, упасть не дает ошейник, больно сдавивший кадык. Кое-как мне удается сохранить равновесие, но эти потуги выстрелом отдаются под бинтами. В глазах на секунду меркнет.
– Что, очнулся? – Неприлично высокий голос. Бряканье захлопнутой двери.
Опершись о влажную стену, я жду благосклонности абажура – и, о Пра, он балует меня. В свете масел-лампы я вижу девчонку, ту самую, из Прибехровья. Ростом два аршина с третью, сложена тонко, но атлетично, как степная лисица. Тембр тоже от нее, да и взгляд столь же въедливый. Того и гляди цапнет за палец, только сунь.