– Ибо, кхем, – вставляет Строжка, – не обнаружены традиционные признаки конечной одержимости, как-то: вздутие органов, деформация костей, потеря рассудка и прочее, и прочее…
Я врастаю в тюфяк, но хочу провалиться сквозь него. Забиться в тот тихий грязный угол, где можно не вспоминать о безвыходном положении Бруга.
– Строжка, дай выжимку, ага? – просит женщина. – А то у него мозг вскипел.
– Сейчас-сейчас… – Старик пожевывает губами, мысленно вычленяя главное. – Итого, по законам Республики, коли его вышлют стяжателям Комитета, за переход границы и убийство Кибельпотта – казнь через забивание гвоздя в лоб.
– А по нашим?
– По нашим законам, то бишь по бехровским, за переход границы, подделку бумаг и трижды убийство… – Строжка чешет нос. – Дык тоже казнь-то. Но с порицанием да через фонари.
– Или?
– Шутишь над старым? Ведь это исключительный экземпляр обратимой одержимости! – У деда у самого в глазах пляшут огоньки одержимости. – Коль гремлины прослыхают, дык мигом упекут в Башню Дураков! Попасть-то туда легко, а вот покинуть…
– Другими словами, – бесстрастно объясняет Табита, – разберут тебя на куски, посмотрят начинку, а потом кое-как соберут обратно. И будут ставить опыты над психикой, пока не превратишься в желе.
– Бругожеле, – вырывается у меня.
Дед с мастером переглядываются.
– Чего?
– Выходит, мне только подохнуть осталось, – нервно выдавливают мои голосовые связки. – И вы даете мне выбрать: либо Бругожеле, либо Бруг-с-гвоздиком, либо Бруг-под-фонарем.
– Какой все-таки смекалистый, – хихикает старик.
– Вот я и выбираю. – Уже ощущаю, как тюфяк плотной соломенной суводью закручивает меня в пучину конца. – Бругожеле.
– Смекалистый, а не совсем, – поправляется Строжка.
– Совсем не смекалистый, – ухмыляется шрамами Табита. Темное торжество пляшет под ее холопской прической. – Потому что есть еще четвертый способ сдохнуть.
Голова кружится, во рту становится сухо. Я не в настроении, да и вообще не любитель подобных выборов. Но не узнать четвертый вариант – значит жалеть об этом до самого Бругожеле.
Будь проклят этот Нечистый. Как бы всё было просто, если б я мог обернуться прямо сейчас… Тогда бы Бруга не остановил ни ошейник, ни кулаки Табиты. Но Нечистому требуется время, чтобы набраться сил и психики. Даже чудовищам нужен отдых.
– Видимо, выбора у меня нет, – безжизненно говорю я. – И каков же последний способ?
Табита расплывается в неприятной усмешке:
– Вступить в цех Хрема.
Глава 5
Вкус товарищества
Бруг. Рюень, 649 г. после Падения
Широкое распространение в Бехровии шагающих машин – и теперь повод для насмешек в республиканских концернах. Меж тем, сохраняя хладность ума, смею отметить: при несомненной дороговизне производства и хрупкости движителей шагоходы не так безнадежны. Их отличает высокая проходимость на пересеченной местности, лучший обзор для возничего и… эффект устрашения. Да-да, трудно поверить, что Глёдхенстаг всерьез готовится к боям на своей территории. <..> Однако примечателен случай, когда убежденный шпик и провокатор Комитета по имени <стерто> (позывной Живодер) дезертировал от одного вида железных чудовищ Бехровии.
В обеденной правит полумрак. Только свет очага пляшет по стенам огнефеями, да свечи роняют отблески на длинный стол, изъеденный жуком. Обеденная – в прошлом молельный зал кирхи. Ныне заброшенной и утратившей блеск, но бывшей когда-то храмом старых божеств Востока.
Теперь на Востоке нет других богов, кроме Императора. Пролитой кровью и дымящими заводами он искоренил все старые культы: вековые песни вырваны с языками, их знавшими; тысячелетние легенды забылись. Каменные идолы, старше самого человечества, обрастают мхом или водорослями, и лишь болотные гады и рыбы морские приходят к ним на поклон.
Но здесь, в ветхой кирхе на самом краю Бехровии, угасшие духи Востока не разучились ждать. Взирают с брусовых стен исполинские бородачи, вырезанные в дереве. Их меха, топоры и рогатые шлемы давно потемнели и выщербились по краям. По стропилам слетают крылатые девы. Где-то обожженные до углей, где-то содранные по небрежности, они поют полчищам маленьких восточан, что беснуются, вдавленные в колонны. Те сшибаются в жестокой сече, мрут, оживают, блудят и пьянствуют, чтобы на новом витке колонны опять порубить друг дружку на куски.