– Эх, дочурка… – Строжка с грустью ставит чашку на блюдце.
Лих поднимается с насиженного места, но Вилка бросает на него такой испепеляющий взгляд, что тот с силой плюхается обратно.
– Ладно-ладно, не очень-то и хотелось… – Он поднимает руки, как бы сдаваясь.
– А ты, – вот и моя очередь превращаться в пепел от пылающих серо-голубых глаз, – берегись: один косяк – и ты труп.
Она снимает со спинки стула мятый плащ цвета мокрого камня и исчезает за колонной. Где-то в глубине кирхи скрипят несмазанные петли, и по ногам стелет сквозняком.
– Хорошенько притерлись. – Я поскреб миской стол, изображая трение.
– Она всегда с пол-оборота заводится. – Лих хватает с подноса пирожок. Готов побиться об заклад, тоже с миксинами. – Но чтоб кто-то та-а-ак ее выбесил… Никогда не видел!
– Энто ей желтая желчь-то в голову бьет. – Старик качает головой. – Издержки молодости: гуморы бурлят.
– Пройдет, – констатирует Табита, хрустнув шеей. – Но ты, Бруг, не заигрывайся, ага? Мы с тобой не друзья и связаны только договоренностью. Ты – нам, мы – тебе. Никаких симпатий, просто сухая работенка.
– А это тоже часть нашей договоренности? – показываю на свой ошейник. Он новый, не тот, что был в подвале.
– Именно. – Табита кивает. – Это гарантии.
– Гарантии того, что я до конца дней своих буду ходить на поводке? – Я скрещиваю руки на груди. – Тогда вам следовало присобачить к ошейнику цепь. Или вы не в курсе, как работают ошейники?
– Мы-то знаем, что да как с энтим ошейником. – Строжка поправляет очки. – К нему никаких поводков не надобно, токмо вовремя настраивать механизм, смазывать…
– Какой еще, к черту, механизм? – насупливаю брови.
– Прости уж, братец, – виновато моргает старик, – запамятовал, что ты у нас новенький. Энтот ошейник – гремлинова работа. Они их раньше сами пользовали, чтоб каторжан в узде держать, хе-хе… Да каторжане посмирнели, когда гремлины покопались у тех в гуморах, вот и…
– Строжка, давай ближе к делу, ага, – вздыхает Табита, зевнув над заново полным стаканом. – Меня от твоих лекций в сон клонит.
– Любите же вы старика затыкать, молодежь, – ворчит дед. – Так вот, если ты, братец, пощупаешь ошейник за загривком… да, в энтом самом месте… то найдешь, значит, винтик. Эй, аккуратнее с ним, не то убьет!
Я вмиг отдергиваю палец от выпуклой, ушастой головки болта.
– С чего это он меня убить должен? – усмехаюсь я. – Слышал, что курение убивает. Что выпивка – тоже. Но чтобы винтики…
– О! – оживляется Лих. – У меня так приятель гвоздей съел. На спор, за бутылку водки. Он их даже пожарил сначала! А всё одно потом живот резали.
– Но спор-то он выиграл? – хмыкаю я.
– А то! Только от гвоздей у него в животе язва открылась. – Лих широко улыбается. – И водку ему теперь нельзя!
– Смейтесь-смейтесь, – брюзжит Строжка. – Да токмо если винт особым способом не подкручивать, он сорвется и – оп-ля! – насквозь пройдет и не заметит. Пробуравит шейные позвонки, точно хлебный мякиш.
Мне и правда становится не до смеха. Может, я и живучая тварь, но не настолько, чтобы обходиться без шеи.
– И вы правда думаете, – я щурю глаза, – что во всем вашем городишке старина Бруг не найдет никого, кто снимет эту игрушку?
– Рассмешил, ой, рассмешил! – неисправно скрипит дед и хлопает по столу худой ладонью, густо усеянной старческими пятнами. – Как найдешь согласного, дык покажи мне энтого умельца! Токмо знай, что неправильная подкрутка тоже смертью чревата… Тут инструкция важна! А гремлины ее невесть кому не раскрывают…
– Просто потрясающе, – выдыхаю я. – И сколько времени у меня в запасе до… подкрутки?
– Четверть суток, – сухо отвечает старик. – Но лучше загодя подкручивать… Одни боги знают, насколько надежна эта гремлинова приспособа, хе-хе.
Восхитительно. Просто восхитительно. Мало того, что я буду зверушкой на побегушках, так еще и на счетчике! Каждые чертовы шесть, а лучше пять часов придется терпеть артрозные старческие пальцы на холке. Скажи кто-нибудь неделю назад, что жизнь Бруга будет зависеть от рассеянной памяти деда-склеротика, я бы рассмеялся тому в лицо. Обмолвись кто-либо, что я буду гонять харчи в пыльной кирхе, связанный «гарантиями» занудных легашей… О, я бы как следует дал тому под дых.
Но жизнь – подлая сволочь. И остается только одно: стать сволочнее нее.
В глубине кирхи хлопает дверь. Тяжелое громыхание шагов сотрясает мои мысли.
– Добавка, – хмельным, неровным голосом объясняет Табита, откинувшись на спинку стула.