Я судорожно вскакиваю на ноги – и бегу, бегу! Перепрыгивая через доски, оскальзываясь на рваном шмотье… Соберись, Бруг, ты бил шишиг и раньше, в болотах Глушоты… Но эта времени зря не теряла: отъелась, раздобрела на нечистотах целого города. Спокойно, Бруг! Большая или маленькая, но ты знаешь, как прикончить шишигу… О Пра, какая же она огромная!
Дрянь и гниль ползут подо мной, как живые. Дважды я чуть не падаю снова. Трижды – чуть не влезаю ногой туда, где секундой позже разверзнется чавкающая полость. Краем глаза я замечаю синее копошение вдали. Лих! Живой еще, проныра. Это хорошо, пса крев! Теперь, чтобы выжить, мне не нужно двигаться быстрее шишиги. Достаточно бежать быстрее Лиха.
Я подлец? Ни черта подобного! Теперь каждый за себя, и уж лучше я буду живым подлецом, чем мертвым героем. Своя куртка ближе к телу! Так что идеалы гребаного цеха идут лесом, а с ошейником Бруг что-нибудь сообразит…
…Или нет.
Всплеск, треск, утробное бурчание. Передо мной вздымается вал, нашпигованный заразой и осколками, – и хлещет навстречу.
– Шельма! – рычу я, прежде чем меня накрывает с головой.
Я чувствую, как кожа покрывается занозами, а под куртку льет холодная жижа. Как шаловливые духи проказы и чумы переминаются меж пальцев, лижут шею под воротником, норовят залезть во все возможные отверстия моего таборянского тела.
Какая же тупая и бессмысленная смерть, Бруг! Захлебнуться дерьмом бехровцев!
Нет, Пра тебя подери. Ты не сдохнешь. Ты не сдо…
Неведомая сила выхватывает меня из трясины. Я жадно глотаю воздух, и он уже не кажется таким затхлым и зловонным. Мои ноги теряют опору, и я с удивлением осознаю, что вишу в воздухе, туго стянутый поперек пояса чем-то скользким, липким, извивающимся…
– Да что ж такое… – скулю я от досады, смахнув с лица грязь.
Передо мной – те самые по-рачьи непроницаемые глаза. Не угадать, куда они смотрят и смотрят ли, но их взгляд гипнотизирует. Так бы и загляделся, если б не уродливая харя шишиги. Неестественно гладкая, туго обтянутая водянистой кожей цвета свежего синяка, она напоминает голову утопленника. Те же вздутые щеки, рваная дырка носа, будто обглоданного рыбами… Но вместо человеческого рта – ворох егозистых отростков. Клубок червей, а не пасть.
Однако самое жуткое в шишиге – ее башка, кончающаяся прямо над глазницами. Череп ее обрывается так внезапно, словно боги забыли достроить его до темени. Дальше – только ровная выемка, до краев наполненная сверкающей жидкостью. Когда чудовище склоняет голову, эта жидкость не выливается, не ходит кругами от толчков тела. Она словно существует по своим собственным законам, а не тем, что даны природой.
– Э-э-э, как дела? – завожу я разговор, натянуто улыбнувшись твари.
Та туже сжимает меня щупальцем. Под бинтами режет, будто швы разошлись.
– Ну и мразь же ты! – Ослепленный болью, я хочу отодрать щупальце, проникнуть в него пальцами, расцарапать насквозь… Но ногтям не за что зацепиться – всё равно что поддевать пиявку иглой.
Шишиге не нравится. Она подносит меня ближе, и я могу разглядеть самый крохотный отросточек на осклизлой роже. Ее червивый рот мельтешит совсем рядом… И тогда я вспоминаю, что самое отвратительное в шишиге – это все-таки смрадный тандем двух ароматов: тухлых устриц и раскопанного кладбища.
– Ну давай! – напоказ храбрюсь я, не оставляя попыток вывинтиться из хватки чудовища. – Хочешь сожрать Бруга? Да Бруг сам тебя сожрет, пивная ты закуска!
Шишига изгибается и зачем-то опускает меня ниже. Туда, где на гладком теле надулись два пухлых мешка, и каждый – с половину бедняги Бруга.
Глаза мои ширятся, а сердце уходит в пятки.
– Не-не-не! – Бешено кручусь в навязанных объятиях, поняв наконец, почему тварь не торопится мной отобедать. – Бруг на это не согласен! Найди другого, приятель!
Я вою пуще жалобницы, но шишиге плевать. Перевожу взгляд с мешков на ротовые щупики, дрожащие в животном нетерпении. Щупальце гладит меня по шее, затягивается ласковой удавкой… Становится дурно.
Воздух рассекает свист, и шишигины щупальца встают торчком. Ее хватка ослабевает, а я взлетаю, всего на мгновение, пока мусорная подушка, рыхлая и податливая, не принимает мое упавшее тело.
Я с удивлением замечаю бледный кусок стали, что слабо серебрится чуть пониже мешков. Шишига корчится, свистит вскипевшим чайником. Щупальца невпопад молотят по сторонам, рвут и мечут. Корчатся, сворачиваясь кольцами. Выбивают из накопителя клубы сопревшей трухи.
– Эй! – перекрикивает свист и грохот знакомый голос. – Ты цел?!
– Лих?! – За шишигой мелькает синее пятно. – Лих! Уходи, пса крев!