– Зря догмы пропускаешь, сынок, – усмехнулась в стакан мастерша. – Хорошо бы знать их, если встретишь ублюдков из Белого братства, чтобы им самим напомнить.
– Мой талант в импровизации, – отмахнулся я, листая дальше.
И на следующей странице виски чуть не встал мне поперек горла.
– Спасибо вам от Бруга, что пихнули его в свой гребаный цех, – начал я, откашлявшись, – но…
– Всегда пожалуйста, сынок, – хохотнула Табита и отсалютовала мне стаканом. Строжка машинально кивнул, не вникая, и продолжил калякать карандашом.
– …но какого беса я теперь Шваржаг? – Я запнулся; верхняя губа застыла то ли в усмешке, то ли в гримасе отвращения. – Бруг Шваржаг?!
– А что? – фыркнула Табита. – По-моему, очень остроумно. С предгорского это переводится как «черная куртка», ага.
– А звучит как «шваль»! – Я в сердцах захлопнул цеховую книжку.
– Что тоже очень тебе подходит. – Женщина не улыбнулась, но в ее взгляде отчетливо читалось ехидное удовлетворение. Добив виски одним богатырским глотком, Табита коснулась волос над правым ухом, и между пальцами у нее возникла мятая сигарета.
В висках у меня загудело, пересохло во рту. Под кадыком алчуще екнуло.
– Мастер, – внезапно севшим голосом обратился я к ней, – поделись с подчиненным куревом, а?
– Извини, сынок, – Табита вынула из кармана брюк потертую зажигалку, – каждый вечер я беру себе одну-единственную. Тут недалеко продают поштучно.
– Так можем, э-э-э, – я облизнул губы, – на двоих растянуть?.. Пополам, как цеховик с цеховиком.
– Извини, – повторила она, зажав сигарету между зубами, – для меня это что-то вроде символа. Успешного окончания дня, ага? А половина сигареты будет значить, что и день успешен наполовину. Согласен с мастером?
Я рывком поднялся из-за стола, громко грохнув стулом. Строжка испуганно вздрогнул, и очки съехали с его узловатой переносицы на самый крючок носа.
– Жмотяра! – рявкнул я.
– Братец Бруг, – аккуратно встрял старик, вновь промокнув платок спиртом, – коли нужно будет обмыться, то бадью, стал быть, у выхода возьми… И да, энтот твой след на лице…
Кожа будто вспыхнула с новой силой там, где ее погладил кнут Вилки.
– Сам разберусь.
Раздраженно глянув на Строжку и заткнув цеховую книжку за пояс, я мухой вылетел из обеденной. Дожидаться, пока Табита закурит, а по залу поплывет заветный дым, не хотелось. Не ровен час, запрыгну на стол и с боем отберу окурок, точно оголодавший дворовый кот – сосиску.
Уж слишком давно я не курил. До дрожи в коленях давно.
Сложно нести бадью и одновременно подниматься по лестнице. Ступеньки узкие, а бадья такая гигантская, что я в ней помещусь целиком. Приходится неустанно пялиться под ноги, чтобы не скатиться кубарем вниз, ведь впереди, застилая взор, маячит это необхватное дощатое нечто. А еще воду носить…
Дневной междусобойчик с шишигой дает о себе знать, и я уже вспотел, как полевка. М-да, видел бы меня отец… Добравшись до второго этажа, опускаю бадью на пол, надеясь перевести дух.
И беззвучно ругаюсь. Прямо напротив, опершись спиной о дверь моей комнаты, стоит Вилка.
– От тебя убийственно пасет. Просто убожество, – презрительно выплевывает она, не поднимая на меня холодных серо-голубых глаз. Вернее, только одного глаза: другой скрыт длинной челкой, зачесанной набок и доходящей до острого подбородка.
– А я-то подумал, день не может стать еще хуже, – парирую я, разминая затекшую поясницу. – Решила, что мне на сегодня недостаточно одного чудовища, и пришла сама?
Как будто мало того, что руки ее скрещены на груди, она еще и ногу в колене сгибает. Узкие штаны из вельвета скрипят и, натянувшись на голени, оголяют изящную лодыжку. В высшей степени закрытая поза.
– Ты слишком высокого мнения о себе, раз думаешь, что мне есть до тебя дело. – Вилка морщит нос. – А мне всё равно… пока ты не выдашь свою гнилую натуру, таборянин.
Она качает головой, и высокий хвост ее волос цвета заледеневшей нивы рассыпается по плечам.
– Это очередной комплимент или что? – закатываю глаза и тоже скрещиваю руки на груди. Моя куртка согласно скрипит, точно соревнуясь в музыкальности со штанами девчонки. – Строишь из себя белую и пушистую, а язычок у тебя тоже как у таборянки.
Вилка дует на челку, и та обнажает второй глаз. Как и его брат-близнец, он смотрит на меня с нескрываемой неприязнью.
– Тебе следовало уйти, когда была возможность, – упрекает девушка. – Не боишься, что найду для тебя другой такой ошейник?
– Так хочется меня приручить? – усмехаюсь я. – Что, тетушка Табита не разрешает завести щенка?