Совсем другое дело! Так и я мог сказать, и каждый. Как больно было и обидно, особенно в первый год войны, когда их мессеры прямо на глазах гробили наших. Смотришь, зубами скрежещешь — а как помочь?
С каждым новым свидетелем я запутывался еще больше. Нет, кто же он, на самом деле, этот солдат? Свой или враг? Стечение обстоятельств или злостная клевета? Осудить его или оправдать?
Суд удалился на совещание. Я не находил себе места от волнения. Вот Вася Ящечкин сейчас там, в комнате, где раньше гримировались самодеятельные артисты, решает судьбу человека. А он-то хоть разобрался лучше меня? Может, ему известны о подсудимом такие вещи, о которых мы здесь, в зале, понятия не имеем… Нет, так не бывает. Во время судебного следствия рассматривается все, решительно все…
Приговор гласил: десять лет с посылкой в штрафную роту. Солдат крикнул тоскливо и безнадежно: «Не виноват я, братцы, не виноват!»
Я потом спросил Васю:
— Ты точно уверен?
Он сердито сплюнул:
— А черт его знает! Майор говорит — уголовно наказуем; он-то в этом деле, наверное, кумекает.
— У тебя что, своей головы нет?
— Что ты хочешь — и так самый минимум дали, меньше нельзя!… Сходит в бой, смоет кровью.
— А если смывать нечего?
— Ну что пристал! Что пристал!
Мы поругались, и я двинулся в свой полк пешком, не дождавшись попутной машины. Шел и ломал себе голову над тем, как же все-таки отличить правду от лжи?…
Нечто подобное я испытывал и теперь, когда стал вести дело Андрея Смагина. Обстоятельства совсем другие, вину парня я считал если не несомненной, то очень и очень вероятной. И все-таки меня удивляло, как различно характеризуют Андрея разные люди. Один и тот же его поступок в описании одного свидетеля выглядел мальчишеской шуткой, обыкновенным розыгрышем. У другого та же самая шутка оборачивалась почти преступлением.
Это меня настораживало. Я по нескольку раз возвращался к уже ранее заданным вопросам, требовал уточнить, расширить показания, добиваясь истины, и в конце концов понял, что занимаюсь бесплодным делом. У каждого из свидетелей уже давно сложилось свое собственное мнение об Андрее, и все поступки парня, хорошие и дурные, оценивались ими предвзято, в зависимости от этого мнения. Я же как дознаватель не должен присоединяться к той или иной оценке. Мое дело добыть из показаний свидетелей сам голый факт, очищенный от всяких субъективных наслоений, и самостоятельно оценить его вкупе с другими бесспорными фактами, полученными в ходе дознания.
Вот моя предварительная беседа с шофером Бондарем.
— Какое у вас мнение об Андрее Смагине?
— Какое мнение? Никакого мнения. Рядовой труженик баранки.
— А о Степане Олеше?
— Парень как парень.
— Ладят они между собой? Или ссорятся?
— И ладят, и ссорятся.
— Почему ссорятся?
— А почему бы им не ссориться. Оба молодые, оба горячие, оба за девушками ухаживают. Самый раз ссориться,
— И при вас ссорились?
— Вот чего не было, того не было.
— Откуда же вы тогда знаете, что они ссорятся?
— Я же говорю: дело молодое, только бы попетушиться. Сам, что ли, молодым никогда не был…
Не правда ли, содержательный разговор!
А вот выписка из протокола допроса того же Бондаря:
Вопрос: Ночевали ли вы прошлой ночью в комнате отдыха шоферов?
Ответ: Да, ночевал.
Вопрос: Кто еще ночевал вместе с вами?
Ответ: Наши шофера Андрей Смагин и Владимир Изосимов.
Вопрос: Выходил ли кто-нибудь из вас в течение ночи?
Ответ: Я лично не выходил ни разу. Изосимов тоже не выходил. Андрей Смагин выходил курить, раза четыре или пять.
Вопрос: Изосимов не выходил или вы не видели, как он выходил?
Ответ: Я не заснул всю ночь, с двенадцати часов — выспался днем. Если бы Изосимов выходил, я бы обязательно видел, так как лежал на скамье возле самой двери.
Вопрос: Подолгу ли отсутствовал Андрей Смагин?
Ответ: Точно не могу сказать. Часов у меня не было.
Вопрос: Скажите приблизительно.
Ответ: Минут по пятнадцати-двадцати.
Вопрос: Может быть, полчаса?
Ответ: Может быть, и полчаса.
Вопрос: Когда и с кем ушли вы из комнаты отдыха?
Ответ: Ушел вместе с Изосимовым и Смагиным, когда пришел диспетчер Тиунов и сказал, что пора разогревать машины.
Тут уже конкретные факты, необходимые следствию. Вообще говоря, Бондарь произвел на меня неблагоприятное впечатление. Хитрый дед, изворачивается, как может, лишь бы только не сказать ни про кого ни доброго, ни дурного… Не дай бог, отзовешься о человеке хорошо, а он преступник, и на тебя же самого за хорошее о нем мнение станут смотреть косо. Плохо скажешь — и того хуже: еще узнает, затаит зло и при случае спустит на тебя собак. Так не лучше ли плыть по середке, никого не трогая и не задевая?