Андрей все порывался что-то сказать, даже вскинул руку.
— Погоди! Спросил, так слушай… Да, Олеша еще тот тип, это я тоже знаю. И если бы ты вместо того, чтобы устраивать самосуд, обратился бы… ну, хоть ко мне, его бы так проучили — век не забыл бы! Но ты решил расправиться с ним сам и вот ты преступник… Погоди, я еще не кончил! И дело это непоправимо: отпирайся не отпирайся, все равно придется отвечать. Одно я тебе советую: признайся! Не потому, что мне нужно. Я могу передать дело в суд и без признания. Просто, тебе самому будет лучше. Ты еще несовершеннолетний, суд примет во внимание раскаяние. Мотивы ясны, непреднамеренность тоже, строго не накажут. Может быть, даже сидеть не придется. Исполнится восемнадцать, и пошлют сразу на фронт. Когда тебе призываться?
— Весной.
Опустил голову, задумался. Над тем, что услышал от меня? Тогда нужно помочь ему преодолеть недоверие, страх.
— Я теперь говорю с тобой не как работник милиции — просто, как человек с человеком… Веришь мне?
Андрей не ответил. С ним произошла какая-то перемена. Он нервно провел рукой по стриженным волосам, напрягся весь. Но в глаза мне смотрел открыто, чуть сощурившись.
— Товарищ лейтенант! — Следовало поправить его, напомнить, что он должен называть меня гражданином, так положено, но у меня не повернулся язык. — Товарищ лейтенант, вот если бы вас обвинили в каком-нибудь преступлении, а вы знаете, что не виноваты, даже вот на столечко не виноваты, как бы вы поступили? Сознались бы, чтобы суд принял во внимание ваше раскаяние?
— Если не виноват? — переспросил я. — Конечно, не сознался бы. Пусть там что — хоть вышка. Но только, если не виноват.
— Видите! — он откинулся на спинку стула: напряжение исчезло, на смену ему пришла успокоенность, наигранная или естественная — не понять. — Я тоже не сознаюсь. Что бы мне ни говорили! И вы, и другие.
Ну вот… А я-то рассчитывал, что Смагин отойдет, размякнет и не станет больше так нелепо упорствовать.
Все улики против него, все настолько очевидно, а он — нет! Знай твердил свое: невиновен, невиновен…
Что ж, тем хуже для него. Отчаянное мальчишеское упрямство если и подействует на суд, то лишь в совсем обратном направлении.
Я больше не стал уговаривать и убеждать. Дал Смагину подписать постановление о предъявлении обвинения. Он колебался:
— А не будет считаться, что я сам признался, если подпишу?
— Не будет, не бойся. Просто юридическая формальность. Чтобы знал, в чем тебя обвиняют.
— Ладно. Я вам верю.
И макнул перо в чернильницу.
А у меня вдруг снова шевельнулось сомнение. Ну, может, может ли этот парнишка взять и послать на смерть человека?
А, разозлился я сам на себя, может — не может, плюнет-поцелует… Нечего гадать на ромашке, только факты, факты!
— Готово? — Мой голос прозвучал без нужды резко.
Он, озадаченный таким тоном, взглянул удивленно:
— Да…
Сразу же, словно ждали за дверью, когда он подпишет, в кабинетик вошло двое начальников: майор Антонов и капитан Квашин. Вот теперь Квашин доложил обо мне — точно! Это было нетрудно прочитать на его сияющем лице.
Я встал. Смагин тоже.
— Как тут у вас? — спросил Антонов.
— Заканчиваем, товарищ майор.
— Сознался?
— Нет.
— Почему? — он бросил на Андрея косой недовольный взгляд.
— Потому что не в чем, — с вызовом ответил тот.
— Молчать! — крикнул, выслуживаясь перед начальством, капитан Квашин.
Смагин окинул его презрительным взглядом:
— Как же я могу молчать, когда спрашивают?
Квашин топнул ногой:
— Еще поговори, поговори у меня, бандит!
У Смагина раздулись крылья тонкого носа.
— А вы на меня не топайте!
— Что-о?
Квашин, теряя самообладание, сжал кулаки.
— Товарищ капитан…
Спокойный холодный голос майора Антонова сразу привел Квашина в чувство. Он поправил дрожащей рукой свои купеческие кудряшки:
— Извиняюсь, товарищ начальник. И так нервоз, а тут еще провоцируют всякие гады.
— …Попрошу вас, сходите в мой кабинет, позвоните в горотдел майору Никандрову. Спросите, не будет ли он возражать, если завтра на совещание вместо меня пойдете вы.
— Слушаюсь!
Квашин радостно зарысил в коридор. Он, в противоположность Антонову, обожал всякие совещания и заседания, особенно в горотделе. И делать ничего не надо, и у высокого начальства на виду.
Дело Смагина, сложенное в подобие папки из нескольких склеенных газет, лежало передо мной на столе. Майор Антонов взял его, полистал.