— А как быть с Андреем Смагиным? — спросил я.
— Придется для маскировки подержать немного в тюрьме. Как там прокурор, не настроен менять меру пресечения? — поинтересовался Глеб Максимович.
Я усмехнулся:
— Что вы! Прокурор жаждет крови.
— Не вернее ли будет вам поговорить с ним? На всякий случай. Скажете, что в ближайшие дни представите ему новые улики… Мог бы и я сам, но не хочется посвящать лишнего человека.
Может, в самом деле? Не официально, по-дружески… Но я тут же представил себе, с каким лицом будет слушать Вадим мою новую просьбу: пожалуйста, очень прошу, не выпускай из тюрьмы Смагина, пусть еще посидит.
Что он, интересно, подумает обо мне? Ведь настоящую причину назвать нельзя.
— Не нужно, — сказал я. — Наш прокурор — человек с характером. Сказал нет — значит, не выпустит.
— А вдруг?
— Я вам точно говорю. У него в таких делах вдруг не бывает…
Глеб Максимович назначил нам следующую встречу, сказал, как искать его в экстренном случае, и, пожелав успеха, проводил к выходу.
Мы с Арвидом молча дошагали до переезда.
— Что ж, — я, прощаясь, подал ему руку, — жди с удачей! Как говорится, на людей посмотрю, себя, молодца, покажу.
— У нас говорят: не хвались уезжая, а хвались приезжая.
— А у нас еще говорят: типун тебе на язык!… Кстати, можешь там съесть мою порцию блинов, — великодушно разрешил я. — Если ее еще не слопали Кимка с Фронтом.
И отправился прямым ходом в тюрьму. Не мог я уехать из города, не успокоив предварительно свою встревоженную совесть.
Время было неурочное, мне бы ни за что не дали свидания, сколько бы я ни упрашивал, если бы случайно не оказался на месте знакомый начальник тюрьмы, тоже бывший фронтовик.
— Очень нужно? — только и спросил он.
В ответ я провел пальцем по шее.
— Привести арестованного! — скомандовал он начальнику караула.
И вот Андрей, вытянувшись, стоит передо мной в следственной комнате. Напряженное, похудевшее за эти дни лицо, ждет новостей. Хороших? Дурных?
— Садись, садись. — Не зная, как начать, я прошелся по тесному помещению. — Словом, ты ни в чем не виноват.
Он вскочил, обрадованный, глаза заблестели.
— Вот видите!
— Погоди, — приступил я к самой трудной части разговора. — Не виноват, но посидеть еще придется.
— Как? — растерялся он.
Можно было сослаться на всяческие формальности, которые надо выполнить. Но не хотелось ему врать, я и без того чувствовал себя перед ним в моральном долгу.
— Есть некоторые обстоятельства, Андрей…
Я не договорил, понимая, что не имею права ничего больше сказать. Но он догадался сам:
— Чтобы те, настоящие убийцы, успокоились?… И долго?
— Дней пять-шесть, — сказал я наугад. — Может, меньше. Может, чуть больше.
— А маме вы скажете? Зое?
— Нельзя. Слушок пойдет…
Человеком он оказался сознательным, и мы с ним быстро нашли общий язык. Я вздохнул с облегчением. А если бы он сказал: «Нет, не хочу, выпускайте»? Как бы я тогда выглядел? Ведь выпустить все равно нельзя…
Но и оставлять Андрея в неведении я тоже не мог, хотя и возникала мысль, что поступок мой с точки зрения чистой службы легко осудить. Парень и так настрадался достаточно, в том числе и по моей вине…
И еще один визит предстоял мне до того, как отправиться на штурм проходящих поездов.
С усатым часовым у ворот госпиталя мы быстро договорились. Он знал меня еще прыгающим на одной ноге.
— Иди, сынок. Только Куранову, смотри, не попадайся.
Именно ему я и попался. К тому же в самом неудобном месте — на лестнице. Никуда не скрыться!
Пришлось приветствовать нарочито бодрым тоном:
— Здравия желаю, товарищ подполковник!
— Вы зачем здесь? — придрался он сразу.
— Так… Навестить…
— Часы посещений все те же, с трех дня до шести вечера, — отчеканил Куранов своим ровным металлическим голосом. — Кто вас пропустил?
— Э… Через офицерский проход.
Не мог же я подвести усача!
— Да? Тогда им же немедленно возвращайтесь обратно.
— Товарищ подполковник! — взмолился я. — Мне сегодня ехать в Энск.
— Вас никто не держит.
— А у Седого-боевого там жена… У капитана Григорьева, — уточнил я без особой надобности; весь госпиталь называл так веселого капитана.