Наши взгляды на миг встречаются, и я не могу оторваться от него. Только сейчас я замечаю, какие длинные и густые у него ресницы. Кажется, что он подвёл глаза чёрным карандашом. А карие глаза на солнце отливают чистым золотом. А губы такие мягкие и манящие, словно гипнотизируют меня. Все слова и мысли улетучиваются из моей головы. Я даже забываю, где нахожусь, мир вокруг испаряется, оставляя только нас двоих. Сама не замечаю, в какой момент моя рука оказывается сначала на его крепком плече, а потом поднимается по шее к подбородку. Пальцы пробегаются по гладкой коже, и я снова скучаю по его колючей щетине. Генри улыбается и в уголках его глаз собираются крошечные морщинки, словно лучики солнца.
— Пойдём, пока я не передумал и не отвёз тебя домой, — тихо произносит он, и эти слова отчего-то заставляют меня покраснеть. В скоростном режиме в моей голове проносятся пикантные картинки с нами двумя. Я опускаю голову, чтобы Генри не заметил моих раскрасневшихся щёк и беру его за руку. Слышу, что он тихо хмыкает и понимаю, что от него вряд ли могло ускользнуть выражение моего лица. Я держусь за Генри, тихо ковыляя рядом. Костыль я не взяла, надеясь, что справлюсь и без него. Но теперь понимаю, что Генри придётся везде ходить со мной, даже в туалет. Потому что без него я точно не смогу передвигаться.
Наконец мы подходим к большой стеклянной оранжерее. Высокое и продолговатое здание, сплошь увитое разными сортами плюща. Грядки с большим разнообразием цветов удаляются, кажется на многие километры. Внутри очень тепло и влажно, в воздухе витает запах земли, удобрений и сладости. Здесь находится несколько человек в тёмных рабочих халатах и резиновых перчатках. Все заняты работой: кто-то рыхлит землю, другие же поливают цветы или пересаживают маленькие отростки. Где-то шумит вода, словно кто-то поливает из шланга.
Генри подводит меня к высокому мужчине с седеющими каштановыми волосами. На нём тоже халат и перчатки, а в руках маленькая лопатка, которой он делает лунки для цветов. Он не сразу замечает наше присутствие. Лишь только когда Генри кладёт свою руку ему на плечо, мужчина поворачивается к нам. Я чуть не ахаю, когда вижу такое поразительное сходство между ними. Генри полная копия своего отца. Вот только у Холлидея старшего лицо испещрено пересекающимися морщинками, а некогда карие глаза сейчас словно выцвели. Он смотрит на сына из-под своих круглых очков и, кажется, не сразу его узнаёт. Мужчина откладывает лопатку и выпрямляется. Он выглядит немного худощавым, но видно, что в молодости был в хорошей спортивной форме.
— Привет, папа, — говорит Генри и только тут взгляд его отца проясняется, он моргает и улыбается сыну, после чего заключает его в объятия и хлопает по спине.
— Сынок, как дела? — говорит он твёрдым голосом, несмотря на такой слабый внешний вид. По нему видно, что он не один год провёл на военной службе. Солдат всегда остаётся солдатом.
— Хорошо и даже лучше.
— Кого это ты привёл? — спрашивает отец Генри, заглядывая ему за спину.
— Пап, это Оливия, — Генри поворачивается ко мне и берёт меня за руку, — Лив это мой папа — Фрэнк Холлидей.
— Ливви, неужели это и правда ты? — улыбаясь, произносит Фрэнк, слегка отодвигая Генри, чтобы подойти ко мне ближе. Он осматривает меня и хмурится, заметив гипс. — Дорогая, что с тобой случилось? Этот дуралей опять катал тебя на своём дряхлом мотоцикле?
— Нет, сэр, Генри тут не причём.
— Сэр, — поддразнивает он меня, после чего смеётся, — я же просил, чтобы ты называла меня по имени.
— Папа, — одёргивает его Генри, — пойдём, нам нужно кое-что тебе рассказать.
— Конечно-конечно, пошли, — Фрэнк шаркающим шагом покидает оранжерею и останавливается у входа. Его взгляд снова становится рассеянным, и он оглядывается по сторонам, словно что-то ищет. А потом спрашивает, — Генри, а где мама? Она же обещала приехать.
— Папа, — Генри тяжело вздыхает, потирая лоб. А потом, обняв отца за плечи, говорит, — пойдём, папа, мама сегодня не приедет.
— Почему? Что-то случилось? — Фрэнк оглядывается и в этот момент кажется таким потерянным и беззащитным, словно перед нами не взрослый мужчина, а маленький ребёнок.
— Папа, мама умерла уже давно. Ты ведь помнишь, правда?
Эти слова даются Генри с трудом. И я понимаю, что ему приходится снова и снова говорить отцу о том, что его жена умерла. Я просто представить не могу, какого им обоим проходить это раз за разом. Конечно, для Фрэнка всё забудется, но Генри приходится жить с этим каждый день. И мне очень больно видеть это болезненное выражение лица. Моё сердце разрывается на части, глядя на них.