Через пятнадцать минут мы уже лежали рядом и каждый думал о своем.
— Ты просто чудо, — сказала Надя и крепко меня поцеловала. Можешь не переживать. Я приняла меры предосторожности.
Раздался звонок в дверь. Пришла ее мать Зоя с малым Андреем.
Мне надо идти домой. Надежда позвонила Лене, сказала, мы с шести часов вечера сидим, пьем чай, обсуждаем рабочие проблемы, а потом передала трубку маме. Мама тоже извинилась, что они меня задержали, но Лена должна их понять. Они никак не могут отойти от горя в связи с гибелью Андрея. Она очень просила Лену, хоть два раза в неделю отпускать меня к ним на пару часов. Да и малыш должен видеть мужчину в доме. Лена пообещала, она поговорит со мной.
Я всем сказал, что уже выезжаю. Зоя, подвела итог, объявив:
— Два дня в неделю наши. Выбирай, какие хочешь. Звони. Мы для тебя всегда есть. Но не меньше двух часов. Больше — можно. Можешь приезжать хоть с утра.
Я попрощался и ушел. Но прийти в себя я смог только дома. Лене я рассказал про собрание, про реакцию всех и каждого. На мое счастье, месячные у Лены еще не закончились. Можно засыпать спокойно. Но секс с Надеждой меня потряс. Даже во сне я задавал себе вопрос: «Хочу я его повторить или потерпеть»? Сегодня ответ на этот вопрос я не нашел. Но в душе надеялся все это повторить. И не один раз.
Глава 44
Размышления
Утром проснулся, а Егор уже не спал. Он сидел в своей кроватке, старательно обсасывая свой палец. Я взял его на руки. Мы вместе пошли на кухню, где Лена готовила завтрак.
Мы вчера вечером поговорили про прошедшее совещание, а сегодня я все еще внутри себя пережевывал ситуацию за весь вчерашний день, а особенно вечер. Все, что вечером произошло, вызывало у меня в душе двоякое чувство. Дело в том, что для обычного человека есть мерки поведения в жизни. Этика, мораль, культура поведения в обществе, условности типа, где должна лежать вилка с тремя зубцами, как открывать бутылку вина и как наливать в бокал. Совсем другие понятия для тех, кто побыл в гуще боевых действий. Не в штабах, складах, а там, где идет стрельба, где кричат раненые, рвутся снаряды. Когда ты понимаешь, если в ход пошли гранаты, значит враг на расстоянии 25–50 метров. Когда возле тебя лежат оторванные руки, ноги, головы тех людей, которые еще сегодня утром рядом с тобой курили, смеялись, вспоминали родных. О каких этикетах в этот момент можно думать? Если начнешь думать о высоких, нравственных понятиях, когда видишь маленького мальчика или убеленного сединами сгорбленного старика, значит, получаешь пулю в спину. Поэтому впереди тебя и сбоку ничего живого не должно быть, если хочешь, что бы ты и твои друзья вечером встретились. Вспоминаешь, как проклинаешь высокое и поменьше начальство, которое послало тебя без достаточной экипировки, подготовки операции. Когда вместо помощи огнем артиллерии, вместо снарядов или «вертушек», шлют тебе указания: «Держаться, во что бы это ни стало». Вот тогда психика человека меняется. Начинаешь по-другому воспринимать пищу, воду, курево, отношения между собой, отношение к женщинам. Врачи говорят, мы люди со сломанной психикой. Это все потому, что мы по-другому смотрим на жизнь. За пять лет эти чувства и эмоции не проходят. Ночами продолжаются стрельбы. Слышу грохот орудий.
Вот и сейчас, находясь на кухне, рядом с женой, я не испытываю никаких угрызений совести. Не перед Леной и малышом. Не перед Скворцовым и Черняевым, их женами. Они все по одну сторону морали, а такие, как я, по другую. Если взять идиотов и гениев. В том и другом случае — это отклонение от общепринятой нормы. Особенно это видно среди жителей Африки. Кто из нас, чтобы быть красивыми, будет спиливать себе зубы, надевать кольца на шею, для того, чтобы шея была длиннее. Жрать сердце врага, чтобы забрать его мужество и т. д. «Дикари» пожимаем мы плечами. Но во время войны мы тоже превращаемся в дикарей. С другой моралью. В гражданской жизни — убийство преступление. На войне это вопрос собственного выживания.
Когда в Афганистан направляли молодых, необученных ребят, то были случаи, когда в машину, где сидели наши солдаты, полностью вооруженные, запрыгивал один или два душмана, у которых были только ножи. Они просто резали наших ребят ножами, а в ответ никакого сопротивления, ни единого выстрела. Потому, что этим ребятам внушали, человек человеку друг, товарищ и брат. Что старших «аксакалов» надо уважать, уступать дорогу. Детей надо любить, а они доставали автомат или гранату и без секунды колебаний, всаживали очередь нам в спину или кидали гранату под ноги. Никто не свистит, что бы противник повернулся. Никто перед тем, как выстрелить, не читает проповедь: «А ты не прав. Надо прочитать Библию, Коран или моральный кодекс строителя коммунизма». Закон один: «Сначала стреляй, а вечером перед сном, если остался цел и невредим, можешь рассуждать кто прав, а кто неправ». Вот поэтому в каждое отделение, взвод, расчет, надо ставить обстрелянных ребят, которые резать себя не дадут. Которые, в популярной форме, расскажут, а потом немедленно покажут на своем примере, что такое воинское братство.