— Не знаю. Возможно… Я думаю, Вовка, надо эту злость как-то трансформировать. Понимаешь, разозлиться на саму злость. Успеть понять, что это неправильно, и разозлиться.
Вовка озадаченно нахмурился.
— Это как?
— Как? — Перфилов почесал лоб. — Вот, знаешь, кто-то однажды сказал, что если добро не из чего сделать, то его надо делать даже из зла. Как-то так, по-моему. То есть, злиться не на маму, которая тебя ударила, а на то плохое, что в ней есть. Пытаться, чтобы этого плохого не было. Понимаешь?
Вовка медленно кивнул. Глаза его засветились.
— Ещё лучше, конечно, не злиться, — сказал Перфилов. — Но если это невозможно, то ещё можно поймать себя на этой злости и направить её… или на вещь какую-нибудь, как на отдушину, или на что-то плохое… на болезнь какую-нибудь.
— И вы думаете, что у меня получится?
— Не знаю, но пробовать-то надо. Иначе, боюсь, всё будет развиваться не очень хорошо.
— А если снова?
— Я думаю, Вовка, что ты ответственный человек, — сказал Перфилов. — И вполне взрослый. Сможешь себя контролировать.
Мальчик с сомнением хмыкнул.
— Скажете тоже. Мне — шесть.
— На войне рано взрослеют. А у тебя война. Представь, что жуки-червяки — это твоя армия, и она терпит поражения. Сегодня был убит генерал Воробей. А завтра?
— У меня злость сама вспыхивает, — всхлипнул Вовка.
— Не реви.
Перфилов передвинулся, оказавшись с мальчиком рядом. Он приобнял его, думая, что совсем не подходит на роль всё понимающего взрослого.
— Я вот хочу умереть, — зачем-то сказал он.
— Почему? — боднул его головой Вовка.
— Как-то незачем жить.
— Совсем-совсем?
Перфилов, улыбнувшись себе, потрепал мальчика по макушке.
— Просто она какая-то бессмысленная сделалась. Вроде как что-то делаю, живу, преподаю в школе, но всё это ни мне, ни кому-то другому не нужно.
— Это почему?
Вовка давил локтем на рёбра, но Перфилов не собирался шевелиться. Пусть.
— Ну, как-то… Я ничего не добился в жизни, никого не люблю, меня никто не любит. И что дальше? Пустота.
— Но мне же вы помогаете!
Перфилов посмотрел в синеву окна.
— Возможно, ты то чудо, которого мне не хватало.
— Я не чудо, я — Вовка.
— Ну, да.
Он прижал мальчика к себе. Впрочем, Вовка не долго терпел такое единение, зашевелился, отстранился.
— А вы тоже воюйте!
— С чем? С пустотой в себе?
— Но из пустоты тоже же можно делать добро!
Перфилов пожал плечом.
— Не знаю. Это же пустота. Как можно сделать что-то из ничего? Вы в школе, в старших классах, будете изучать закон сохранения энергии. Он говорит, что из ничего никогда ничего не получается.
— Тогда это неправильный закон! — возмутился Вовка.
— Наверное.
— А если я разозлюсь на этот закон, он исчезнет?
Перфилов вновь посмотрел на воробья.
— Нет, Вовка, давай не будем трогать фундаментальные принципы земного существования, хорошо?
— Ладно, — согласился мальчик.
— А воробья… — Перфилов поднялся. — Давай я положу его в коробку, у меня есть небольшая, и ты похоронишь его во дворе. Или у окна своего.
На кухне он достал из тумбочки картонную коробку от лампочки.
— Вот, — сказал он, вернувшись в комнату, — по-моему, подойдёт.
— Дядя Руслан, вы всё же попробуйте! — пряча воробья в коробку, с нажимом произнёс Вовка.
— Что?
— Ну, не убивать себя.
Перфилов поднял согнутую руку.
— Клянусь! — он подмигнул мальчику. — Мне на самом деле хочется спасти мир.
— От меня?
— От твоей злости. Согласись, это чудо — такой дар, если мы с тобой, конечно, не ошибаемся. И мне совсем не хочется, чтобы этот дар стал проклятием. Для меня это, видимо, что-то значит.
— Тогда я пошёл? — спросил Вовка.
— Да. И постарайся не злиться.
Вовка показал язык.
Хлопнула дверь. Нет, подумалось Перфилову, это не "крапивинский" мальчик. Был бы он старше на шесть или восемь лет…
Впрочем, "крапивинские" мальчики живут совсем в другом мире. Возможно, что в том, сиреневом, соприкасающимся с Разгуляевым между пятью и шестью часами.
Перфилов почесался, вскинул руки и рухнул на диван.
А хорошо поговорили! Нет, не зря он сходил на новоселье. Не было бы счастья… Он фыркнул, вспоминая пролитое вино. Кошмар! Ну, не рассчитал, краник дурацкий…
Короткий приступ стыда заставил Перфилова скорчиться, спрятать лицо под краем одеяла. Да уж, натворил дел.
В ладонь ткнулся пульт.
Перфилов, привстав, включил телевизор. Шла какая-то мелодрама с деревенским уклоном. Неказистые домики, лопухи, вода из колодца. Простые платьица, кирзачи и фуфайки. И непременные засаленные кепочки.