— Ах! — вскрикнули все, и бывшие в зале и новоприбывшие, до того громко, что эхо глухими перекатами несколько раз повторило этот возглас в огромных, пустых, смежных комнатах.
Аврелия прежде всех оправилась от изумления, предполагая в прибывших также беглецов, она радостно пошла к ним.
— Вот и свидетели!.. Люцилла, и вы все, благородные люди, Флавий, Октавий, и ты, и ты… будьте свидетелями…
— Мы и так свидетели, благодаря верной и честной Мелхоле, — мрачно ответила Люцилла, — мы все свидетели этого гнусного дела.
— Что это за растрепанный старик? — спросил грозный Семпроний, — откуда ты? признавайся, разбойник!.. ты актер? на тебе парик и фальшивая борода.
Он подбежал к испуганному жрецу и стащил с него волосы.
— Лентул! — вскрикнула Аврелия в ужасе.
— Да, это Лентул, постоянный сообщник этого негодяя, — сказал Семпроний.
— Кто же это? кто мой жених, мой Флавий.
— Это Фламиний, мой муж, — ответила Люцилла, едва переводя дух от гнева и печали.
— Если б я это знала, Люцилла…
— Квинкций, что ты сделал?.. — сказала Люцилла мужу, не ответив Аврелии, — мой отец поклялся… предать тебя казни… все мои просьбы напрасны…
— Это расторгнет твои узы, — ответил Фламиний, стараясь казаться спокойным.
— Острая секира за Капенскими воротами расторгнет ваш брак, — сказал Семпроний.
— Топор не расторгнет того, что соединено Небом!.. Квинкций, я прощаю тебя! — вскричала Люцилла.
— Я отвезу Аврелию в Рим, к ее дяде, — сказал Фабий, уже ставший мужем Клелии.
— А мы отвезем Фламиния и Лентула на суд Сената, — заявил Семпроний.
И все отплыли морем прямо в Рим, взяв с собой Мелхолу к ее отцу и всех ее рабов. С этих пор западная Риноцера опустела; в заброшенном, ветхом доме разгуливал только сквозной ветер, а на дворе выла забытая, голодная собака.
Глава LVI
Характер актрисы. — Помощь беспомощной, откуда она меньше всего ожидала. — Первые признаки помешательства
Росция при всей доброте души своей и обширном образовании была не чужда легкомыслия, свойственного людям, вращающимся в водовороте непрерывных удовольствий и неудач шумной светской жизни среди самого разнообразного общества. Любимая всем Римом, она и во дворцах сенаторов и в лачужках пролетариев — везде была желанною гостьей, потому что талант отворял пред ней бронзовые врата первых, а ее громадное богатство — ветхие двери последних. Она везде была на своем месте, со всеми держалась, как с равными, умея и льстить без унижения, и принимать лесть без чванства, и дарить, и получать дары, и забавлять, и забавляться, не отягощая этим ни себя, ни других.
Она множество раз в жизни и влюблялась, и обманывала, и сама была обманута, и венчалась лаврами при аплодисментах, и слышала свист не за бездарность, а по интригам своих театральных врагов. Она радовалась от пустяков и страдала в своем великолепном чертоге, превосходившем роскошью дворцы сенаторов; молилась всем богам в трудные минуты жизни и забывала о самом их существовании в минуты счастья. Это была особа, вполне преданная всем интересам своих покровителей, любившая больше всего на свете свое искусство, охотно кружившаяся в безумном вихре жизни тогдашнего Рима, еще не уставши и не боясь устать от беспрерывной погони за новыми наслаждениями.
Это была одна из тех счастливых натур, которые никогда не устают ни страдать, ни наслаждаться, и живут до глубокой старости, сохранив всю свежесть души и сердца, здоровье и умственные способности.
Таков был и отец ее, знаменитый трагик Росций, умерший в глубокой старости много лет спустя после этой эпохи.
Способная на придумывание самых замысловатых планов, чем нередко угождала сильным мира, Росция, однако, не имела ни времени, ни, главное, терпения, чтобы приводить эти планы к благополучному концу, особенно в тех случаях, когда затеянное дело касалось ее одной и при неуспехе не грозил ей гнев никакого патрона.
Пока судьба безродного, покинутого всеми добрыми людьми Фламиния была в ее руках, Росция день и ночь мечтала о его спасении, но едва она убедилась в любви его к Люцилле и неравнодушии к нему со стороны живой Венеры, — она совершенно покинула своего любимца. Ее совесть относительно участи юноши была покойна от мысли, что она поручила его Люцилле. Росция как бы сбросила тяжелую обузу со своих плеч. Фламиний стал часто скрываться из Рима, потом женился. Росция забыла о нем, занявшись другими. Но вот он бежал от жены, стал опять делать долги, пировать, проигрываться; Росция уже не приняла в нем участия, решив, что теперь спасать его надлежит не ей, а его жене.
Люцилла нашла в актрисе весьма плохую помощницу. Любимцем Росции был теперь молодой Афраний, страстно влюбленный в танцовщицу Дионисию, которая не смела отвечать ему взаимностью, боясь своего жестокого деда. Страдания этих юных сердец все время поглощали внимание Росции, пока не приехала в Рим Аврелия, больная, почти сумасшедшая от угрызений совести, терзавшей ее за новую обиду, нанесенную Нобильору, и с ней вместе Люцилла.
Сочувствуя всем, Росция не могла оказать существенной помощи никому, покуда случай не натолкнул ее на это. Она хлопотала около Аврелии, утешала Люциллу, ободряла письмами Афрания, уехавшего на Восток, спасала от деда Дионисию. Все это она могла делать не иначе, как урывками, на досуге между спектаклями, так сказать, разрывая свое время между друзьями, не отдавая никому из них преимущества до того дня, когда она встретила у Люциллы Катуальду, полюбила эту хитрую галлиянку, занесла ее со свойственной ее пылкому сердцу быстротой в разряд своих любимиц, узнала от Нее, что Нобильор в Риме и до сих пор любит Аврелию. Тут Люцилла, Афраний, Дионисия были забыты: Росция принялась улаживать отношения своего друга юности с его бывшей невестой.
Сервилий Нобильор скоро получил на свое письмо ответ от Марка Аврелия. Не зная отношений своего приятеля к Аврелии и не желая разглашать скандал, сенатор писал кратко, что его племянница здорова и спокойна, просватана за Октавия, живет у Клелии. Выразив свое сожаление, что умерший брат, поместив на хранение в храм Весты свое завещание, не поместил туда капитала, вследствие чего все приданое Аврелии расхищено разбойниками, он поручал Нобильору навести справки о молодом невольнике Котты, которого зовут Барилл-сириец, и, если он не замешан в злодействах беглых гладиаторов, вручить ему прилагаемую к письму отпускную хартию, написанную его умершим господином при составлении завещания.
Получив это письмо, Нобильор успокоился и решился больше не показываться любимой девушке, уже не имея права на дальнейшее покровительство ей, поступившей под законную опеку дяди и ставшей невестой Октавия.
Люцилла была недели две в полном отчаянии, несвойственном ее энергическому духу, потому что ни один человек не хотел протянуть ей руку помощи; все сложилось против ее желаний; все были против нее; даже Семпроний, ее любящий, покорный отец, — и тот зажимал уши при ее мольбах в пользу Фламиния. Одна только Росция горевала вместе с ней, но ничем не могла помочь и она, потому что ни Цицерон, ни другие адвокаты, возмущенные до глубины души скандалом, не хотели защищать профанаторов святого обряда, а судьи, подстрекаемые Великим Понтифексом, были против помилования Все, что удалось Люцилле, — была отсрочка суда на месяц под предлогом болезни Аврелии, главной свидетельницы.
Отчаяние Люциллы выражалось не истерическими воплями, а мрачным молчаньем, прерываемым отрывистыми, то укоризненными, то полными сожаления словами, среди которых нередко произносилось имя Аминандра, то двумя-тремя горькими слезинками, которые она торопливо смахивала с лица.
Отец видел, как его «неукротимая» стоит неподвижно по получасу и больше, глядя на небо, как бы в молитве. Какому богу она молится, — он не решался спросить, боясь получить грубый ответ, но о чем она молится, отец слишком хорошо знал, потому что она однажды сказала ему: «Вы хотите погубить моего Квинкция, а я его спасу; его спасет тот, кто сильнее вас; в тронную цепь меня закуйте, — я разорву мои оковы и бегу к нему; тройными замками заприте его тюрьму, — я освобожу его и тогда, если есть тот Бог, который всегда мне помогал».