— Твои слова…
— Метки, как клюв моего орла!.. о, милый брат мой!.. где, где он теперь?! где мой брат?
— У тебя не было брата.
— Был.
— Нет, дитя мое.
— Мой брат раздавит мраморную глыбу рукой и задушит быка в своих объятьях. Ты никогда не видел моего брата, потому что мой брат был со мной, когда ты был далеко… Я похожа на моего брата, он это сказал… он жив, он жив!.. мне это сердце шепчет… орел не даст себя убить презренному змею!.. нет, мой брат придет к сестре на помощь и превратит меня в огромную птицу, в такого же орла, как он.
Семпроний ушел, заливаясь слезами.
— Помешалась! — прошептал он Амизе в дверях, — береги твою госпожу!
В тот же день вечером Люцилла была у Росции; они долго разговаривали наедине, горько оплакивая участь Фламиния. Актриса хотела бы спасти и Лентула, но не смела об этом даже заикнуться при Люцилле, радовавшейся его скорой казни.
От актрисы Люцилла зашла в дом Аристоника и увидела Катуальду в борьбе между жизнью и смертью.
Перенесенные потрясения были до того сильны, что крепкий организм галлиянки не выдержал. В руке ее, рассеченной метким ударом полупьяного Аминандра, сделалось сильное воспаление, как и в несчастном мозгу, потрясенном падением с лестницы под тяжестью тела умирающего брата. Лучший врач, вызванный богатым купцом по просьбе его друга, Рамеса, объявил, что надежды на спасение нет, если натура, закаленная с детства в лишениях, не победит болезнь.
Аристоник принял горячее участие в положении молодой девушки, а Рамесу обещал хранить полную тайну о его существовании на свете от Сервилия, поняв причины, заставившие его бежать ради Лиды, жениться на которой господин не позволил бы ему, как на рабыне Люциллы, ненавистной ему вследствие его предубеждения против нее.
Люцилла уже успела обеспечить судьбу юной четы, вступающей в новую жизнь, упросив Росцию дать место Рамесу под другим именем при театре. Семпроний был удивлен странным поступком своей дочери: она на другой же день освободила без выкупа всех своих рабынь.
Свадьба Рамеса и Лиды совершилась.
Люцилла как бы ожила; все родные радовались ее спокойствию; она даже посетила театр и цирк. Но общая радость продолжалась не долго.
— Батюшка, — сказала Люцилла за завтраком, — голубь свил гнездо в мышиной норе.
Семпроний принял это за шутку и рассмеялся.
— Он тихо воркует, когда я одна… я понимаю его речь… он воркует один… один, как мой Квинкций в тюрьме одинокий.
— Эта аллегория скоро кончится, дитя мое; у тебя будет жених.
— Тихо воркует он мне о будущем счастии… Лида не слышит, — продолжала Люцилла и съела вместо хлеба яичную скорлупу. Взяв с тарелки отца другую скорлупу, она также хотела ее съесть.
— Люцилла, что ты делаешь, это яичная скорлупа, — сказал отец.
— Мне показалось, что яйцо цельное.
— Ты сегодня рассеянна.
— А ты видал ли, батюшка, яркие брачные светильники, подобные огромному погребальному костру? не Гименей зажигает их. Гименей зажигает их в сердце, а Немезида — на голове.
— Нет, не видел. Эти светильники — мысли о мщении? такой светильник горит на моей голове, горит погребальным пламенем.
— И это пламя сожжет того, кто не мил тебе… жги, отец!.. но это пламя зажжено пламенем ада… Фурия несправедливо зажгла его… роса любви сделает его безвредным… голубь сказал мне сегодня, что все будет исполнено… Феникс сказал моей ласточке, что он уж напал на след орла… мой брат не умер… моя сестра скончалась, как храбрая амазонка, смертью воина.
— Твоя сестра?
— Имя ее от золота греческого… сердце ее было золотое… она умерла… гладиатор убил мою сестру. Мир ее праху!.. ее сын в моей власти… я продам ее сына за цену головы моего мужа… ха, ха, ха!.. брат не изменит сестре ради сына! — Люцилла засмеялась.
— Помешалась! — тихо, как в первый раз, сказал отец. Дня через два она пришла к отцу вечером.
— Батюшка, где письмо, которое ты получил сегодня утром из Пальматы? — спросила она.
— Никакого письма я не получал.
— Зачем ты скрываешь от меня это? Спартак сжег Пальмату, как дом Нобильора… я знаю… мне донес тот, кто не лжет и не скрывает… голубь… он тихо воркует со мною, когда никого нет.
Семпроний пристально взглянул на дочь. Ее лицо было бледно; глаза светились огнем экстаза.
— Голубь сосватал мне Юлия, — продолжала она, — он воркует о любви и о мести.
— Успокойся, милая!
— Подай письмо, отец! — вскричала Люцилла, топнув ногою, — в этом письме роковой приговор Спартака.
Она упала на пол в конвульсиях.
— Боги! — вскричал Семпроний, — она помешалась!
Припадок скоро миновал. Совет родных решил, что надо скорее исполнить желание Люциллы: казнить одного Лентула, а Фламиния отправить в ссылку, только подведя к плахе. Потом отдать Люциллу замуж за Цезаря или другого и отпустить путешествовать в Грецию.
Глава LVII
Аврелия и актриса
После ужасного события в Риноцере Аврелия погрузилась в глубокую нравственную летаргию. Все ее чувства точно онемели. Она беспрекословно дала Фабию посадить ее в колесницу и увезти на виллу Люциллы, где всегда была готова к услугам господ богатая галера.
Аврелия пила, ела, спала, ходила, все видела и слышала, но ничего не понимала, что вокруг нее творилось. Ее положили в каюту и перевезли в Рим, где Клелия сняла со своей матери обузу, приняв кузину к себе на попечение до ее замужества, спрашивала, старалась развлечь; все это происходило для Аврелии точно во сне. Она кратко отвечала на все заговариванья своей веселой родственницы, а также тетки, дяди, брата и Марции, но ни о чем сама не говорила с ними, ни на что не глядела, ничего себе не просила, проводя целые дни, лежа на покойной кушетке в отведенной ей комнате.
Чтоб ее развлечь, Клелия возила ее в храмы, в цирк, на свою виллу. Аврелия не противилась этим поездкам, но и ничем не интересовалась. Клелия приглашала к себе Росцию. Актриса читала Аврелии повести, декламировала монологи из трагедий, рассказывала забавные новости; ничто не выводило больную из ее столбняка.
— Вы все добры ко мне, — часто повторяла она, — но мне этого ничего не надо; я скоро умру.
Беспрекословно дала она свое согласие дяде на сватовство молодого Октавия. Свадьба была назначена после окончания суда над Фламинием и Лентулом; этот скандалезный процесс вели тайно в Сенате, без огласки. Подсудимые сидели в тюрьме. Осталось три дня до заседания суда.
Клелия пришла с Росцией в комнату своей кузины, чтоб приготовить больную к тяжелой роли свидетельницы, от чего дядя никак не мог ее избавить, потому что она была главным лицом этой печальной трагедии.
— Тяжело мне, кузина, передать тебе поручение батюшки, — сказала Клелия, севши около нее на кресло, — но ты должна меня выслушать.
Аврелия не ответила, только кивнула утвердительно.
— Собери твое мужество, моя милая, — продолжала Клелия, — довольно тебе хворать! готовься к трудному подвигу!
— Я готова ко всему, потому что жить мне не долго.
— Я не буду отговаривать тебя кончить жизнь, потому что все старания мои бесполезны до сих пор, но ты должна исполнить твой последний доли присутствовать при обвинении подсудимых.
При этих словах Аврелия вздрогнула; по ее щекам разлился яркий румянец.
— Ах, Клелия! — вскричала она, оживившись, — если б меня судьи избавили от этого! я должна буду опять видеть всех этих людей… о, как мне стыдно! как стыдно!.. не знаю, живы ли моя три провинциальных друга; я не смею спросить о них… если они умерли, мне тяжело, но если живы, — еще тяжелее; я не могла бы взглянуть на человека, которого я оскорбила… он любил меня, а я…