— Что нам с тобой за дело, Люцилла, до того, чего еще нет?! — сказала Клелия.
— Клелия, ты знаешь, что, по сказаниям мифологии, прежде был один бог Уран; его изгнал Кронос или Сатурн; а Сатурна свергнул в преисподнюю Юпитер и расплодил целый Олимп… ты знаешь, что над Олимпом живут другие боги, чужие… Например, Трибалл в комедии Аристофана Птицы? Аристофан говорит, что слово «провались»! будто бы произошло оттого, что боги проваливаются иногда случайно одни к другим. А над ними, выше всех, обитает тот Неведомый, которому поклоняются афиняне.
Евреи говорят, что этот Неведомый есть не кто иной, как их Бог, но он никому неведом, потому что любит будто бы одних евреев и им одним открывает свои тайны.
— Я об этом слышала, — равнодушно ответила Клелия.
— Много культов и философских учений я изучала, — продолжала Люцилла, — чтобы найти настоящего Бога.
— На что он тебе?
— На что мне все, что я люблю?
— Твои похождения из одной веры в другую и от одних жрецов и философов к другим нам очень хорошо известны, — заметила Марция, — ты ломаешь себе голову среди разных утопий чуть не с детства.
— Я люблю все, что трудно добыть; презираю, что далось мне легко. То, что я беру у моей судьбы с боя, того я никогда не разлюблю. После долгих исканий я постигла сущность истинного Бога и буду ему поклоняться. Ответьте мне: если Неведомому наскучат олимпийцы с их ссорами и он их ниспровергнет в ад, кому вы будете поклоняться?
— Тогда и поклонимся победителю, — ответила Марция.
— А если он их уже давно свергнул? если богов уже нет на Олимпе?
— Как же их нет, Люцилла? — спросила Клелия.
— А ты почему же знаешь, что они есть? жрецы тебе говорят об этом.
— А тебе евреи.
— Нет, не евреи; моя душа постигла Бога и говорит мне это. Моя душа постигла, что дух тьмы владеет вами и уверяет вас в том, чего нет.
— А мне и Марции все равно, есть олимпийцы или нет их; что нам за беда, если нет богов? все честные, добрые люди приятные Высшим Силам, все равно, — один ли Бог на небе или их много. Мы никогда не будем решать такие вопросы, довольствуясь верой наших родителей.
Глава LXIV
Люцилла вверяет свою тайну
Скоро у Люциллы родилось в тюрьме мертвое дитя. «Неукротимая» велела его зарыть без огласки. Так сообщила Лида огорченному Семпронию.
Катуальда, расставаясь со своим грустным мужем, уверяла его, что заработает целые груды золота. Уверенный в честности своей жены, Барилл оставил ее помощницей кухарки у жены Аристоника; какое-то странное предчувствие беды тяготило сердце молодого, умного сирийца.
После отплытия купеческой флотилии Катуальда была принята в театральную труппу и с успехом стала играть роли, преимущественно комические, с каждым днем богатея от щедрости антрепренера и зрителей. Эта ловкая женщина везде успевала быть в назначенное время и все исполнить, чего от нее требовали. Она успевала перемыть всю посуду и перечистить коренья в кухне своей госпожи, выучить роль, никогда не опаздывала на репетиции и представления и еще находила досуг побывать в тюрьме у Люциллы. У нее в руках, как говорится, всякое дело точно горело.
Семпроний был вполне убежден в сумасшествии своей дочери. Люцилла то упорно молчала, тихо раскачиваясь, то бормотала непонятные, отрывистые речи, то дико кричала:
— Смерть Лентулу и Катилине, искусителям, погубителям моего мужа, рабам духа тьмы!
Незадолго до дня суда отец привел к ней нескольких сенаторов, именно тех, что должны были ее судить, и с ними Цицерона. Заключенная говорила им, что Неведомый даст ей крылья и превратит ее в птицу; она взовьется и ринется, как сокол, на своих врагов.
Такие речи понравились Цицерону, ненавидевшему Катилину с компанией, но еще не имевшему ни власти, ни улик, чтоб погубить злодеев.
— Друзья мои! — наконец сказала Люцилла, — вы меня жалеете; вы меня утешаете; вы сулите мне легкое наказание за смерть отвратительной Ланассы, которую я убила в минуту отчаяния… напрасно, друзья!.. если вы меня не казните, я сама себя казню. Я должна умереть, чтоб Катилина не убил меня, чтоб Юлий не похитил меня. Я решилась. Моя тень, Марк Туллий, будет помогать честным людям и мстить Катилине.
Ее речь, как нередко бывает у помешанных, иногда походила на речь здоровых.
— Я отмщу за тебя, мое сокровище, но не дам тебе умереть! — вскричал отец.
— Не дашь, батюшка? ты не дашь мне крыльев, чтобы взлететь и ринуться на врагов? ах, как ты жесток!.. Марк Туллий, я — жертва проскрипции Катилины; без кинжала убил он меня; убил дитя мое. Я скажу тебе тайну; скажу, зачем умерло мое дитя; я его сама убила, чтоб оно не было ребенком преступников, чтоб оно не знало ничего… не страдало. Вы все уйдите… и ты, отец, уйди!.. Марк Туллий, ты хотел говорить речь в мою защиту; ты должен знать, почему я этого не хочу.
— И без моих речей ты обойдешься, несчастная Семпрония, — возразил Цицерон, глядя с сожалением на безумную.
— Росция знает мою тайну; узнай и ты.
Цицерон остался наедине с Люциллой. Ее отец стал осторожно подслушивать у двери.
— Ты, светило Рима, близок со злодеями, — сказала Люцилла; Цицерон побледнел, — я знаю все твои тайные сношения с ними… террор Мария и его друга, Цинны, строгость Суллы, — все это ничто в сравнении с бедами, которые готовит Риму Катилина. Я знаю, зачем ты сблизился со злодеем; твои намерения высоки, но это опасно; пусть Юлий носится над этой бездной; в груди Юлия бьется сердце неустрашимого героя; он погибнет от своей неустрашимости. Ты не рискуй твоей головой!.. я поняла тебя, Марк Туллий; многие зовут тебя продажным лицемером, но ты — избавитель Рима… я вижу твою душу… она взовьется могучим орлом и поразит главу измены… мы вместе взовьемся высоко… высоко над морем житейским… слушай, великий Цицерон, и поклянись мне твоей грядущей славой хранить мою тайну.
Цицерон поклялся, недоумевая, безумная пред ним или только ловкая актриса.
Люцилла вынула из-под постели сверток пергамента и подала оратору.
— Подпишись и приложи печать к этому, — сказала она, — если ты изменишь твоей клятве, я прокляну твою славу; проклятье умирающих ужасно.
— Но я не убежден в истине написанного здесь, — возразил Цицерон.
— Росция подписалась; вот ее подпись.
— Она могла это сделать в угоду тебе; состояние твоего духа…
— Ах, оно ужасно!.. мне часто кажется, что желанные крылья уже растут у меня. Взгляни, есть они у меня?.. этот документ Не лжив, но мой отец должен о нем узнать только после моей смерти. Росция скажет тебе, зачем я это сделала. Тише!.. тс!.. я отделяюсь от пола… я лечу… ах, удержи, удержи меня, великий Цицерон!.. я еще жить хочу… хочу видеть в последний раз моего мужа свидетелем против меня в суде. Мне рано улетать в высоту… ты знаешь Курия; он тоже будет птичкой; он уже был буревестником, но лишился крыльев и упал в бездну. Однажды ночью мы вместе летали над берегом моря. Пришли Курия ко мне. Я ему окажу мою последнюю волю.
— Странны были речи твоей дочери, Люций Семпроний, — сказал Цицерон, прощаясь со стариком около своего дома, — она знает многое о Катилине, как будто от близких к нему людей. Ты слышал ее речи?
— Не все.
— Многое показалось мне в ее речах до того справедливым, что, не перемешивай она их с разными странностями, я принял бы ее за здоровую.
— Если она даже здорова, то нам лучше видеть в ней больную. Я это говорю не как отец, но как посторонний человек. Ответь мне, Марк Туллий, — разве недостойна снисхождения судей безупречная женщина, убившая в момент отчаяния, умоисступления, гречанку, известную всем своей алчностью, порочностью, убившая за то, что она снова увлекла ее мужа на путь преступлении, когда он, видимо, начал исправляться? Я уже начал находить в характере моего зятя много хороших сторон; вдруг Катилина при помощи Ланассы напустил на Фламиния что-то, похожее на волшебство… он в бешенстве выпрыгнул в окно и убежал.