— Спи, а как спать, если вы мешаете вашим говором?
— Мы перестанем, — сказала Фульвия и ушла в дом.
— Мне нет покоя даже здесь! — сказал Фламиний ей вслед и прилег на лестнице.
Только что он задремал, как гладиатор опять сердито заворчал: — Певец, брось твою бренчалку!.. довольно тебе ее теребить!.. ты мне спать не даешь… я думал, что это кошка мяучит, хотел ее поймать да разбить оземь. Берегись, чтоб вместо кошки я не разбил твою лютню: бац! — и кончено.
— А если бы кто отрубил твою руку, чем бы ты стал хлеб добывать? — возразил певец, — я в домах пою и играю, а на улице повторяю для упражнения; уходи отсюда, если я мешаю тебе спать.
— Я старше и сильнее тебя; я могу сбросить тебя с лестницы, а ты меня — нет. Поэтому и уйти должен ты, а не я.
— А я не уйду; у меня в этом доме есть знакомые; они меня защитят.
— Эх, веселый горемыка!.. говоришь ты бойко, а самому, вижу, плохо тебе… никто тебя не нанял. Бросил бы ты твою бренчалку да занялся другим делом. Нанялся бы куда-нибудь.
— Я был хористом, да надоело. Я люблю свободу.
— Всяк ее любит. А деньги у тебя есть?
— Нет.
— А хлеб есть?
— И хлеба нет.
— А у меня есть. Как тебя зовут? сойди сюда!
Певец слез со своего места и подошел.
— Много у меня имен, — десяток наберется; зови, как хочешь! — сказал певец.
— И у меня также. Послушай, ты всех гостей здешний знаешь?
— Всех.
— Молодой Фламиний здесь?
— Здесь.
— Ты можешь мне его наверное указать?
— Зачем?
— Надо… а денег тебе надо?
— Аминандр! — вскричал певец, схватив за руку богатыря, я знаю, зачем ты Здесь!.. я знаю, зачем тебе нужен Фламиний; у знаю, кто внушил тебе эту мысль. Две недели слежу я за тобой. Десять тысяч обещано тебе за его голову Семпронием. Вот еду отец сдерживает клятву, данную дочери!.. вот как отец исполняет ее последнюю волю, последнюю мольбу!
— А ты?
— А ты?
Они смерили друг друга взором недоумения.
— Дам тебе, пожалуй, сотню, — сказал гладиатор, — укажи!
— А ты его в лицо не знаешь?
— Знаю, но он, говорят, сильно изменился. Я боюсь ошибиться.
— Этот невольник может подслушать.
— Он спит.
— Ну, тот старик.
— И он спит.
— Отойдем прочь!
Они отошли и стали говорить шепотом.
Из предыдущего разговора многое дошло до слуха нищих, особенно возглас певца: — «обещано за его голову». Нищие не обратили на это внимания, но Фламиний, услышав свое имя, встрепенулся и вслушался. Его голова оценена тестем; нанят разбойник, чтобы его убить; а Люцилла велела ему жить, чтоб отомстить за нее. Как ему следует понимать ее последнюю волю? — желает ли она, чтоб он дожил до того дня, когда отец за нее отомстит? самому ли ему велит она это исполнить? или она желает, чтоб он не умирал от своей руки, а погиб жертвой мести за нее? если верно это последнее, то не превратилась ли ее любовь в гнев на него за брак с Ланассой? — ничего он не мог понять, потому что в его измученных мыслях был полнейший хаос. До сих пор ему по временам еще улыбалась смутная надежда, что когда-нибудь жена о нем вспомнит и что-нибудь придумает, если не для его спасения, то для облегчения его бедствий! пришлет ему денег, чтоб он не умирал с голода в доме скупого Афрания, куда отдали его мучители, как неоплатного должники, в слуги.
Теперь все кончено: Люцилла умерла. Спасаться от разбойника или самому пойти к нему и просить смерти? — Фламинию было все равно; туман носился в его воображении, туман, полный странных образов, явившихся неизвестно откуда. Ему показалось, что каменный лев разинул пасть, пошевелился и заговорил голосом Люциллы. Этот голос говорит что-то непонятное, споря с гладиатором, который, не умея долго шептать, снова заговорил громко, спрашивая: — кто ты? — Люцилла отвечает ему хохотом и напоминает какую-то клятву; она говорит о себе, как о мужчине, о каменном льве. — «Мое имя, — говорит она, — зачем оно тебе, Аминандр? не все ли равно? — зови меня хоть Каменный Лев».
Кто-то торопливо сбежал с лестницы и грубо толкнул Фламиния, говоря: — Вставай!.. госпожа зовет. — А он не может встать; он окаменел, превратился в каменного льва. — Пьян, — решает голос, и шаги удаляются.
Все утихло, только из дома доносится неясный шум пира.
Фламиний слышит, как этот шум усиливается, гости один за другим с громким говором выходят из дома, проходят мимо негр, задевают платьем, толкают ногами, бранятся, что он лежит на дороге; он все это слышит, все понимает, но не может пошевелиться, точно прирос к лестнице.
— Это я могу сделать, — слышится опять громкий бас гладиатора, — по рукам, товарищ!.. десять тысяч мои!.. прощай, Каменное Сердце!
— Прощай, Меткая Рука!.. горе тебе, если ты меня обманешь! — говорит голос Люциллы.
Фламиний слышит, как осторожными шагами кто-то подошел к нему и сел или прилег на лестницу рядом с ним. «Разбойник пришел меня убить», — подумалось ему; инстинкт самосохранения взял верх над отчаянием и равнодушием; молодой человек хотел закричать о помощи, но голос ему не повиновался. Одни грезы сменялись другими. Ему казалось, что он снова богат, сидит на великолепной лодке; рядом с ним Люцилла; она жива, она его любит, она все ему простила; он хочет в восторге приласкать ее, но не может… он окаменел. Он слышит снова ее слова: «Он болен». Ее рука берет его руку в свою… все исчезло.
На небе горела утренняя заря, когда кошмар Фламиния кончился. Он, в страхе за свою жизнь, оттолкнул мозолистую руку, показавшуюся ему во сне рукой жены. Подле него стоял нищий старик, споривший вчера с другим, и сидел певец, надоевший ему, как и Аминандру, наигрываньем одного и того же мотива.
Глава III
Певец-утешитель
— Что с тобой сделалось, молодец? — спросил нищий, — ты всю ночь стонал во сне, а разбудить тебя никто не мог, как будто тебя заколдовали.
— Мне приснилось, что я окаменел, — ответил Фламиний, — поневоле окаменеешь, когда печаль и голод сердце гложет.
— Что ж твоя жена тебя не накормит? — спросил другой старик.
— Моя жена!.. — со вздохом сказал Фламиний.
— Она, кажется, ключница у здешних господ.
— Это не жена моя, а такое же несчастное существо, как я.
— Подруга твоя? — спросил певец.
— Нет, чужая. Это единственная женщина, которая изредка вздохнет со мною о наших общих бедах, утешит меня на досуге добрым словом, а иногда принесет чего-нибудь украдкой поесть.
— Разве господин тебя не кормит, как других рабов? — спросил старик.
— Кто не мил господину, не мил и рабам. Все меня дразнят, что я не настоящий раб, а должник: рабы не принимают меня в свое общество. Я и эта несчастная женщина, мы оба как бы упали с Олимпа, но не достигли ни земли, ни преисподней, а остались где-то ни в аду, ни на небе, ни на земле, без почвы под ногами, висим над бездной.
— Кто ты? — спросил певец.
— Рассыльный. Хожу за покупками, разношу письма.
— Как тебя зовут?
— Хлопнут три раза в ладоши; это мой зов.
— Разве у тебя нет имени, или тебе стыдно его сказать?
— Стыдно. Оставьте меня в покое, добрые люди!
Нищие ушли. Певец вынул из красивой маленькой сумки лепешку и стал завтракать, сидя на лестнице.
— Хочешь? — сказал он, предлагая Фламинию половину.
— У тебя самого мало.
— Теперь не мало. Я заработал.
— Благодарю. Я видел, как вчера перед пиром повара объедались, а мне ничего не дали; все перепились, а меня сочли за пьяного. Теперь, конечно, на меня взвели уже всякие небылицы и напраслины, и госпожа…
— Прибьет тебя?
— Нет. Орестилла слишком ленива, чтоб драться, но она замучит меня, надававши в наказанье такое множество работы, что не переделаешь. Я не понимаю, что со мною сделалось нынешней ночью; я не мог проснуться, точно окаменел. Вероятно, это произошло от сильного горя.
— Ты окаменел, — повторил певец с улыбкой, — это не от горя. Я знаю, отчего это сделалось.
— Отчего?