— Я никогда с тобою не поссорюсь!
— Не говори никогда, Нарцисс!.. это слово самое фальшивое, если относится к будущему времени.
— Обещаю тебе мою покорность, верность, усердие… даю тебе мою кля…
— Молчи! ты сам не знаешь, что говоришь: не клянись!.. ты не знаешь, кто я. Я верю тебе без клятвы, потому что вижу твою душу, как даже ты сам ее не видишь.
За дверьми раздался голос Аминандра:
— Электрон, долго ты будешь переговариваться с твоей дорогой собственностью? наши ропщут на замедление.
— Погодите, — отозвался певец, — через полчаса мы будем готовы.
Он подал невольнику холстину, чтобы обмотать ноги от холода, и пару сандалий; потом, когда тот обулся, велел ему сесть на стул и обрил ему кудри, брови, усы и бороду, заменив все это фальшивыми, жесткими, рыжими волосами.
— Узнаешь ли ты себя? — со смехом спросил он, подавши зеркало.
— Нет, Электрон, — ответил невольник, с радостью подумав, что Аминандр теперь уж не узнает его.
— Ха, ха, ха!.. если б твоя жена увидела тебя в таком превращении, отвернулась бы она в ужасе.
— О, нет!.. она была из тех женщин, что любят не за глаза и кудри. Она любила бы меня и таким. Ее душа узнала бы меня, как и я узнал бы ее, если б она даже превратилась в Медузу со змеями вместо волос.
— По симпатии душ?
— Да.
— Электрон, мы уйдем! — закричал Аминандр за дверью, — оставайся с твоей дорогой собственностью. В первом же переулке вас схватят… цап! — и на мышиную лодку! кукуйте там, веселые горемыки, оба!
— Посмей это сделать! — отозвался певец, — Росция имеет право…
Гладиатор застонал и ушел от двери.
— Отчего он боится Росции? — спросил невольник.
— Его сын попал в тяжкую неволю, но был унесен от жестокого господина. Росция скрыла его. У всякого Ахиллеса есть своя уязвимая пятка недогадливости. Аминандру самая его хитрость послужила во вред; он наложил сыну клеймо на плечо, чтоб не потерять его, но вышло хуже: предосторожность обратилась в улику. Мальчик скрыт от отца под другим именем. Росция эксплуатирует с тех пор богатыря, как хочет; стоит мне ей пожаловаться, и мальчика отдадут в рабство.
Певец подал невольнику другое платье. Они — надели плащи с капюшонами и вышли из дома.
— Взгляни, Нарцисс, какая яркая звезда блестит над нашими головами в самом зените, — сказал певец, — это добрый знак, звезда надежды.
Невольник ничего не ответил, только крепко пожал руку своего спутника.
Пройдя несколько улиц, певец постучался в окно одного дома. Ставни открылись; молодая женщина высунула голову. Певец вспрыгнул на карниз и произнес: — Катуальда!
— Электрон!
— Я пришел проститься; ухожу далеко и надолго. Скоро ли вернется твой муж?
— Я получила письмо; он скоро будет здесь.
— Мы не одни, Катуальда. Я вижу, что какой-то старик смотрит сюда.
— Это мой товарищ. Он такой же старик, как и я с тобой.
— Понимаю. Зачем ты с ним идешь и куда?
— Куда надо.
— Где Аминандр?
— Ушел со своими вперед.
— А ты пойдешь один с этим человеком?
— Да.
— Он тебе знаком?
— Немного.
— Кто он?
— Это Нарцисс, мой слуга.
— Нарцисс?.. чужой для тебя?
— Чужой.
— Не машинист ли он из театра?
— Не знаю… ах!.. ты меня надоумила; это, без сомнения, машинист… гром катал в театре… он прежде под другим именем служил в кучерах.
— Служил ли он в кучерах, я не знаю, но не ходи с ним вдвоем, если это тот самый… это вор, пьяница и забияка-грубиян, каких мало.
— Я знаю, что делаю.
— Не ходи с ним!
— Прощай, Катуальда!.. я надеюсь, что ты не обидишь мою дочь. Ты знаешь, какая крайность заставила меня продать ее.
— Я сама была невольницей. Будь покоен; я не позволю и моему мужу обижать Амариллу.
— Прощай, моя милая, моя сестра!
— Прощай!
Певец и актриса обнялись чрез окно.
Окно захлопнулось. Певец взял за руку своего Нарцисса и пошел с ним дальше.
— Твоя сестра? — спросил невольник.
— Это тебя удивляет?
— Неужели ты — Бербикс?
— А если он, ты не презираешь меня?
— Но как же… на арене Бербикс казался великаном, равным Аминандру, а ты…
— Если захочу, сделаю тебя выше этого дома.
— Могущественный… волшебник… ты…
— А ты опять боишься меня.
— Я знаю, что Аминандр и Бербикс были, как товарищи, в одной банде, но был слух, что брат Катуальды убит.
— Мало ли какие ходят слухи.
— Ты продал дочь твою сестре… такое рабство не страшно.
— Мою дочь зовут Амарилла, дитя любви и горя.
— Дитя любви и горя!
— Да; я упросил сестру никому не говорить, чья это девочка, чтоб она не была дочерью преступника. У меня есть план. Если Амарилла вырастет вместе с сыном Аминандра, я отдам ее за него замуж, — он также сын преступника, дитя любви и горя. Он кроткий, умный мальчик.
Глава VII
Ночное бегство бандитов
Была ясная, но ветреная и очень холодная ночь. Путники скоро перешли тибрский мост.
— Теперь ты мой! — вскричал певец, радостно обняв слугу, — я не имел права покупать тебя без свидетелей, и ты, пока мы были в Риме, мог освободиться; теперь никто и ничто не вырвет тебя из моей власти. Раз уведенный за Тибр, невольник становится полной собственностью своего господина. Если твой прежний владелец погонится за нами, то закон теперь на моей стороне. Если б ты был даже сенатором, то теперь утратил все твои права. Сегодня ты — Нарцисс; завтра, — кто мне угодно. Тебе холодно?
— Нет, господин.
— Друг я тебе, не господин; зачем ты постоянно лжешь относительно всего, что до тебя касается? у тебя руки окоченели, а ты отрицаешь, что озяб. Беги со мной!
Они побежали.
— Стой! — сказал певец, — ты задохся, но еще не согрелся. Отдохнем!.. садись сюда к забору; ветер ужасно резкий и холодный… здесь он не так чувствителен. Я не могу развести костер. Имея все права на тебя, я все еще боюсь погони, если продавший тебя человек раскается, что дешево взял, а коварный Аминандр, я не знаю, где находится: охраняет он меня издали, или ушел вперед, как грозился. Молчи!.. не разговаривай на ветру. Я теперь вполне счастлив, потому что ты со мной, только я ничего не могу дать тебе хорошего… я нищий… я изгнанник… я преступник-беглец. Волшебство может возвратить мне все утраченные блага, но час моей власти еще не настал: враждебный мне дух, причина бед моих, слишком силен.
Милый Нарцисс, ты теперь мой и никто не отнимет тебя!.. я хочу плясать и петь; этот плащ мне мешает, а тебя он согреет.
— Что ты делаешь?! мне не холодно.
— Не противоречь!.. я с детства не ведал болезней. Завертывайся в оба плаща, а я пойду в одном платье. Когда настанет час моей власти, я одену тебя в самый дорогой африканский мех, посажу в золоченую колесницу и умчу в раззолоченные палаты; тогда все явится по одному моему слову. Но теперь… ах, Нарцисс!.. оба мы нищие, голодные, в лохмотьях, сидим в грязи под забором!.. Нарцисс!
Обняв своего друга, певец заплакал, положив свою кудрявую голову к нему на плечо.
— Бербикс! — сказал невольник.
— Не Называй меня так; это имя ненавистно мне.
— Оно смущает твою совесть?.. я отчасти понял тебя. Ты говоришь о своем будущем благополучии и власти… ты сын какого-нибудь знатного галла? — ты ведешь меня к Спартаку, надеясь завоевать с ним свободу и пробраться в Галлию. Ты уведешь меня туда?
— Мой бедный друг!.. куда бы я тебя ни увел, я тебя уведу от Катилины. Скажи, ты не жил на юге?
— Жил.
— Ты меня знал раньше моего прибытия в Рим?
— Я о тебе слыхал.
— Но не видал меня?
— Нет. В цирке я видел тебя два раза… ты мне тогда казался великаном.
Певец, приплясывая, чтобы согреться, запел под звуки лютни дикие песни разбойников о кровавой мести врагам. Ветер вторил голосу певшего своим воем в ветвях обнаженных каштанов и тополей, развевая кудри певца.