— Электрон, — тихо ответил Нарцисс, — если б от меня зависела моя судьба, я всю жизнь хотел бы бродить с тобой.
— А как ты думаешь, сколько я могу взять за тебя?
— Теперь я здоров; за меня дадут тысячу, как просил Курий.
— Не возьму.
— Неужели три дадут, как предлагал старик?
— Не возьму.
— Ты выучил меня хорошо играть и петь. Я гожусь в хористы. Но за меня десяти тысяч не получишь.
— И десяти не возьму.
— Сколько же ты запросишь?
— Ничего. Я не продам тебя ни за какие миллионы.
— О, счастье!
— Ты веришь, что я честен?
— Вполне.
— Я купил тебя без свидетелей; теперь я освобождаю тебя также без свидетелей; к чему формальности для честных людей?!.. эти яркие звезды да будут нашими свидетелями и Бог, царящий выше их, выше Олимпа, Эмпирей и всего, что, говорят, нагорожено над землею! — Я хочу видеть этого человека свободным!.. вот, я сказал формулу дарования воли. Теперь ты не раб.
— Электрон!.. мой добрый друг!.. позволь мне поцеловать руку твою.
— Этого не позволю. Друзья должны быть равны в своих правах. Дай мне дружеский поцелуй.
Они поцеловались, оба заплакав слезами радости, и уселись ужинать.
— Мой милый страдалец, — сказал певец, — теперь кончены все твои бедствия. Будь счастлив под охраной твоей путеводной звезды!
— Эта звезда моя — ты, Электрон.
— А моя — ты.
Бродяги поужинали и легли спать, но их скоро разбудили громкие голоса при ярком свете факелов. Резкий хохот испугал дремавшего Нарцисса; он схватил певца за руку и в ужасе прошептал:
— Электрон, мой единственный друг!.. бежим!.. это Лентул-Сура; я узнал его голос.
— Он здесь по моему зову, — ответил певец.
— Он меня убьет.
Простак!.. ты забыл Аминандра и твой парик. Я сейчас на тебя все опять надену: не беда, что твои волосы уж отросли. Не трусь!
— Аминандр один.
— Не один. Старайся, чтоб ни парик не съехал набок, ни борода на сторону!.. не трусь!.. все обойдется благополучно… вот ты и готов.
— И я готов, — послышался шепот за кустами.
— Аминандр, с тобой все? — спросил певец.
— Нас десятеро. Другие остались на привале.
Свет факелов приближался.
— Прикажешь? — спросил гладиатор, выдернув огромный нож.
— Не отнимай работу у палачей, — возразил певец, — не от нас им должна быть оказана эта услуга.
Из-за кустов вышла компания веселых, богатых людей. Кто-то наткнулся на колышки, на которых висел котелок, и упал.
— Ай, ай, ай!.. проклятье!.. тут уголья! — застонал упавший.
— Что с тобою. Лентул? — спросила Преция.
— Мой добрый, благородный друг, встань и выпьем еще! — сказал Фламма, едва держась на ногах.
— Тьфу!.. колено обжег! — сказал Лентул. — Экая трущоба!
— Куда ты нас завел?! — жаловалась Семпрония, — весь лес мы исходили, а твоих бандитов все не видать.
— Надо было вам забираться с нами в этакую глушь! — проворчал сердито Цетег.
— Я никогда не видела разбойников на свободе в их притоне, — сказала Семпрония, — это интересно.
— Вы все храбрились, а теперь трусите!.. сами виноваты! — сказал Габиний.
— Я нисколько не трушу, только устала, — возразила Семпрония.
— Во всем этом виноват ты, Лентул, — укоризненно проговорила Преция, — ты нас завел в эту глушь.
— Если разбойников нет, — сказал Фламма, — то сядем, мой добрый благородный друг, и выпьем еще.
— Меткая Рука к услугам господ, заблудившихся в лесу, — сказал Аминандр.
— Ты певец? — спросил Лентул, — я вижу на дереве лютню:
— Есть у меня и певец, который поет, гадает, фокусы показывает, пляшет, может благородных матрон позабавить во время отдыха, а я не певец; я заставляю только других петь.
— Дорогу показать можешь? — спросил Лентул.
— В самый Тартар, если тебе угодно туда отправиться.
— Забавник!..
— Мой добрый, благородный друг, — сказал Фламма, — оставь бандита говорить с Цетегом, сядем и выпьем еще!
Все общество уселось. Певец развел яркий огонь и стал всех забавлять. Все развеселились и не думали сердиться на бандитов за обжоги Лентула, с удовольствием потешаясь фокусами вроде соединяющихся колец, исчезающих монет, бесконечной ленты, вытягиваемой изо рта или носа, и т. п.
— С тобою Нарцисс? — спросил Курий.
— Со мной гиацинт, — ответил Аминандр.
— Отчего же не тюльпан? — спросил со смехом Лентул.
— Да потому же, почему и не ландыш, ха, ха, ха!.. купил я Нарцисса за 200 сестерций, а продал за 2000… так-то, господин плебей!
— Продал? — спросил Курий.
— Чему ж ты дивишься? я тебе еще тогда говорил, что вылечу и продам его. На что мне невольник? у меня свободных слуг не мало. Эй!
Из-за кустов вышли вооруженные люди и почтительно поклонились своему предводителю.
— Что угодно Совиному Глазу в полночный час? — спросил один из них.
— Совиный Глаз хочет похвалиться своими филинами, что они не уступают ястребам, — ответил Аминандр; — Хороши ли мои люди, господа?
— Хороши! — ответил Цетег, — нам бы таких!
— И у тебя будут, если деньги есть.
Бандиты ушли.
— А кому ты Нарцисса продал? — спросил Курий.
— Не все ли равно, господин плебей?
— Я не хотел бы терять его из вида; я очень любил его.
— Видно было, как ты его любил, ха, ха, ха!.. твой Нарцисс был толще вот этой тростиночки и покрепче одуванчика, только ненамного!.. мог он таскать грузы великие, — свою голову да йога, только с трудом. Продал я его одному старику-купцу на юг для фабрики: он умел хорошо рисовать; за это искусство мне так щедро заплатили.
— Ловок ты, Меткая Рука!
— Поговорим по секрету! — сказал Цетег.
Они отошли от прочих.
— Что угодно господину сенатору? — спросил Аминандр тихо.
— Дорогу за Стикс можешь показать?
— Могу, только вот что, милостивец, — пошлина-то за провоз туда берется немалая.
— Знаю. Денег не пожалею. Ты проводил Фламиния?
— Я, милостивый патрон.
— Я не могу понять этого приключения! — воскликнул Цетег, обратившись к Габинию. — это дело поручили Курию, а все толкуют, что Фламиний убит по приказанию тестя из мщения за его дочь. Да верно ли, что именно его убил ты, бандит?
— Мне указал его один мой приятель, — ответил Аминандр.
— Каков он был видом?
— Худ, плохо одет, волосы темные, глаза голубые.
— Так: он убит, если не было у него двойника. Курий хвастался, что он сам его убил. Путаница, которой не разберешь!
— Всегда выходит путаница, почтеннейшие, когда люди не за свое занятие берутся, — сказал Аминандр, — вы вот, например, сенаторы, и сидеть бы вам в вашем Сенате да про дела толковать, а вы занялись не этим. У Цицерона, например, никогда путаницы не выйдет, потому что он знает свою адвокатуру и больше ничего; он не пойдет на берег торговать беспошлинно, не пойдет и на дорогу ночью… не мне вас учить!.. у меня учеников-то и так не мало!.. учил я и детей грамоте, и гладиаторов на арене, и вот теперь в лес попал, учу филинов ястребиные гнезда разорять.
— Ты наповал убил Фламиния? — спросил Цетег.
— Толкуют, что убит, стало быть, наповал, а сам я не знаю. Моя рука никогда промахов не дает, но, ранив, я не обязан хоронить, схороню только следы мои.
— Дельце есть.
— Ладно. Готов услужить. Давай задаток.
— Сотню вперед, а тысячу после.
— А кого за Стикс?
— Семпрония-Тудитана.
— Тысячу не возьму, господин.
— А две?
— И двух не возьму. Он старик осторожный; с ним всегда много слуг и клиентов; он, говорят, по старой лагерной привычке, даже спит в кольчуге. Слуги у него неподкупные. Осторожный старик. Я возьмусь за это дельце, только раньше, как через полгода, не обделаю.
— А за сколько?