— Десять тысяч, господин.
Цетег призадумался.
— Что ж, господин?.. или ты не при деньгах? когда Семпроний нанимал меня в провожатые к зятю, то не торговался, потому что у него всегда деньги есть; он их не мотает: осторожный старик; деньги у него всегда водятся.
— Бери две сотни в задаток.
— Давай в задаток пять тысяч.
— При мне нет такой суммы.
— Я слышал вот что про тебя, господин наниматель: наймешь, а потом, чтоб денег не платить, выдашь триумвирам; нанял ты одного моего знакомого прикончить Лициния-Понтифекса, а он с тебя задатка не взял…
— Я его прогнал и грозился выдать, потому что покушение не удалось.
— А ты что ж не сказал ему, что Лициний кольчугу носит?
— Я этого не знал.
— Сам ты виноват, а мы страдаем. Вот что, господин: денег в задаток мне не надо; дай мне вексель.
— Улику на себя?
— Зачем, господин, улику? ты напиши так: Кай-Цетег обязуется вручить предъявителю этого векселя 10 000 сестерций, полученных от умершего Семпрония-Тудитана.
— Что же такое это будет?
— Доносить на тебя мне невыгодно, потому что за донос больше двух сотен не дадут, и то после длинных проволочек. Если б и попался этот документ, то ведь это не улика, а так… похоже на что-то, писанное в пьяный час. Никто не придерется, а я буду обеспечен. Вот, мои товарищи будут свидетелями сделки; если ты не заплатишь, никто к тебе больше не пойдет… Эй, певец!.. брось твою бренчалку!.. иди сюда с твоим рыжим товарищем!
Певец привел почти насильно Нарцисса.
Аминандр достал из своей сумки засаленный лист пергамента и черную краску. Цетег посоветовался с Габинием и написал, что хотел Аминандр.
— Печать, господин, приложи!
Цетег приложил к воску свой перстень.
— Еще одно условие, господин: жди полгода; чтоб никто не смел перебивать у меня этой работы.
— Какая же мне-то выгода? все равно тебе придется платить.
— А не хотят ли господа теперь костями позабавиться? — спросил Аминандр громко.
— Молодец! — вскричал Лентул, — какой ты запасливый!
— Сумка моя не велика, господин, да укладиста.
Римляне начали играть. Певец и Нарцисс смотрели из-за дерева.
— Довольно тебе трусить-то! — шептал певец, — наших больше десятка; никто тебя тут не обидит.
— Жаль мне тебя, господин плебей! — сказал Аминандр Курию, которому, как всегда, не везло, потому что Лентул бросал кости фальшивым образом.
— Я очень редко выигрываю, — ответил Курий с досадой.
— Дай-ка мне поиграть вместо тебя!
Он стал играть с Лентулом, но никто из них не мог выиграть, потому что на костях Аминандра являлось именно то же самое, Что у его противника. Золотой викториат, на который они играли, ездил по земле от одного к другому и обратно, не переходя в собственность. Все, смотревшие на эту бесконечную процедуру, хохотали, не исключая и робкого Нарцисса, который увлекся до того, что даже осмелился высунуть свою голову в рыжем парике из-за деревьев; только один Фламма беспрестанно говорил Лентулу: — Мой добрый, благородный друг, брось игру, покуда не проигрался, и выпьем еще!
— Отстань! — говорил Лентул.
— Как хочешь, мой добрый, благородный друг, а я и без тебя выпью еще.
И он пил из объемистой фляжки, висевшей у него за спиной.
— Наконец-то Лентул нашел себе противника по силам! — усмехнулся Габиний.
— Ты одолел меня, Меткая Рука! — вскричал Лентул со смехом, — бери викториат за ловкость.
Аминандр поблагодарил и указал дорогу веселой компании.
— Мой добрый, благородный друг, — сказал Фламма, — теперь ты кончил играть; выпей же со мной еще!
— Теперь выпьем, — ответил Лентул и пошел вслед за прочими, поддерживая старика, едва передвигавшего ноги.
Заря показалась, когда римляне скрылись из вида бродяг. Певец громко расхохотался, ударив по плечу Нарцисса, уныло стоявшего под деревом.
Повертев в руках полученную монету, Аминандр с презреньем швырнул ее в кусты вслед за ушедшими.
— Золотая ночь! — воскликнул он, — много денег у этих господ, а у старика найдется еще больше, когда мои лапы в его сундуки залезут. Брат, обработано!
— Давай! — сказал певец и взял расписку Цетега.
— Прощай! спи теперь и наслаждайся во сне твоими золотыми колесницами и мраморными палатами.
— Мне теперь не уснуть, — ответил певец, — тебе, как условлено, миллион, а мне — усыновление и все прочее. Заберусь я к старику и все у него в кладовых кверху дном в один год переверну! пойдемте дальше, скорее!.. к старику!
— Иди, если хочешь, вперед, а мои люди должны выспаться. Мы вас нагоним. Мы ходим-то не по-вашему.
Сказавши это, Аминандр ушел.
— Повалила нам удача, друг! — сказал певец Нарциссу, — недаром звезда надежды сияла над нами, когда мы отправились в путь!.. что ж ты не радуешься?
— Я тебя не понимаю, Электрон, — ответил Нарцисс с грустью, — когда ты со мной один, то мне кажется, что нет человека честнее, бескорыстнее и добрее тебя, а чуть явится тот бешеный слон, как его зовет Мелхола, все и выйдет по-другому, точно он тебя околдует.
— А что тебе кажется дурным? — возразил певец, — на что старику деньги? ни детей, ни внуков у него нет; может у него явиться один человек, которому он все отдаст, — это его мститель. Мститель перевернет все его сундуки, вытрясет все мешки и добьется мести. Месть уже началась: зять его убит.
— А если он окажется в живых?
— Во второй раз убьем.
— Ах!
— Неужели тебе жаль негодяя, расточителя, изменника, погубившего красавицу, которой восхищался весь Рим?
— Электрон!.. ты… ты сам его скоро убьешь…
— Если найду, убью. Что с тобой? опять лихорадка? сними парик; скоро будет жарко.
— Позволь мне его носить постоянно… меня узнают те, — что здесь были… убьют…
— Их здесь нет; нечего бояться.
— Нет, не сниму.
— Зачем такая осторожность?
— Ты мне друг… такой друг, какого у меня никогда не было… ты указал Аминандру кого-то похожего на Фламиния… если я тоже похож… ты или другой…
— Убьем тебя?!.. нисколько ты не похож на зятя старика.
— Не похож?
— Нет; оставь эти глупости!.. я знаю, что ты не зять Семпрония, а мой друг, за которого я умру прежде, чем тронут волос на твоей голове.
И он сдернул гримировку с товарища прежде, чем тот успел воспротивиться.
— Убивай, если хочешь… или вы меня бережете для более — жестокой мести в присутствии самого Семпрония?
— Тебя? ты помешался? на что ты старику? он не захочет убивать подставных лиц, если и не убит его зять. Найдем и убьем настоящего, если он еще жив. Твое сходство только тебе самому кажется, а ты вовсе не похож на Фламиния. Я его хорошо знал, когда служил в хористах. Моя сестра знает, кто ты, Нарцисс; оттого я тебя и полюбил еще сильнее.
— Твоя сестра меня знает? Катуальда?
— Да. Она мне не родная сестра, а так… мы служили прежде одному господину, подружились… ты — театральный машинист-громовник.
Нарцисс недоумевал, но у него вырвался вздох радостного облегчения. Он не узнан, по крайней мере теперь.
— Ты не волшебник! — воскликнул он.
— Кто ж я?
— Ты только ловкий плут.
— Из волшебников попасть в плуты не лестно!
— Но ты не злодей, нет.
— Ты все время молчал; неужели ты боишься твоих мучителей до сих нор?
— Мой голос меня выдаст.
— Друг, голос — не опасный изменник, когда прочая обстановка надежна. Я много раз пел и говорил с людьми, которые разорвали бы меня, как собаки, не будь на мне мой парик, да все сошло с рук благополучно, Надень я белокурый парик, — пропала. бы моя голова.
— Ты не злодей и не волшебник.
— Я признаю только одно волшебство: силу воли и разума.
Глава X
Бродяги в развалинах. — Певец Рамес
Бродяги продолжали свой медленный путь на юг, ночуя в шалашах и пещерах. Нарцисс теперь уже разделял все труды своего друга: носил половину пожитков в сплетенной им самим сумке, выучился варить похлебку, рубил хворост для костра и чинил свое платье. Друг с незаметной постепенностью свалил на него всю черную работу, которую простак исполнял с удовольствием, стараясь угодить другу. Это отвлекло его от всех размышлений о своем прошлом, будущем, о личности товарища и т. п.