Чем дальше они шли, тем местность становилась пустыннее и безлюднее; они видели явные следы разбойничьих нападении: сожженные дома, потоптанные нивы и виноградники, вырубленные сады; попадались им и тела замученных людей. Однажды они нашли кучу рассыпанных денег, вероятно, оброненных второпях пьяными грабителями.
— Поднять? — спросил Нарцисс.
— Оставь, — возразил певец, — наживем и без этого.
Никто их не обидел; два раза встретились им толпы таких же оборвышей в заплатах, как они сами; на вопрос, кто они и куда идут, певец отвечал, что они рабы-беглецы, идущие к товарищам в шайку Спартака.
— Если б на нас был пурпур, мы не могли бы так бесстрашно идти, — сказал певец товарищу однажды вечером, когда они, пройдя Неаполь, вступили в округ Нолы.
— Да, — ответил Нарцисс, — иногда рубище нищего приятнее.
— Ты сирота, Нарцисс?
— Да; у меня нет на свете ни тех, кого я любил, ни тех, кто любил меня. Я гоним Роком.
— Я тоже гоним Роком; я не сирота; у меня есть люди, близкие мне, любящие меня, но я должен скрываться от них под этим париком и чужим именем.
— Потому что ты преступник?
— Да, я — убийца и изгнанник.
— Я тоже убийца.
— Мы птицы одной стаи. Рок соединил нас, товарищ; может быть, он перестанет гнать нас, пригнавши одного к другому. Что прошла, Нарцисс, того не воротишь. Постараемся заменить друг другу тех, кого мы любили, насколько это возможно в нашей горькой, нищенской доле.
— Не было дня, когда я не молился бы за тебя, Электрон, с тех пор, как брожу с тобой. Ты не воспользовался твоими правами господина надо мною не мучил меня, хоть и казался разбойником.
— А теперь кем я тебе кажусь?
— Добрым гением моей Жизни.
Певец глубоко вздохнул.
— Я сделал хоть одно доброе дело в моей жизни, — сказал он, — ты совершил убийство из-за денег?
— Нет, по внушению одного ужасного человека, увлекшего меня на путь порока.
— Я также совершил одно в минуту отчаяния, но другое… ужасно вспомнить!.. ради шутки.
— Ради шутки?!
— Молодость не разбирает, чем шутит, мой друг.
— А еще? ради денег?
Певец вздохнул и не ответил.
Они вошли во двор разоренной усадьбы.
Груда обвалившихся камней и бревен показывала, что здесь когда-то было огромное здание, от которого уцелела только самая малая часть.
— Переночуем здесь, — сказал певец, вводя Нарцисса под своды.
Сова с диким завываньем вылетела оттуда; летучие мыши с писком летали под потолком.
— Осторожнее, Нарцисс!.. тут можно провалиться в подвал. Дай руку!
— Здесь страшно… я знаю, чей это дом.
— Я также знаю: Тита-Аврелия-Котты. Нарцисс, я убил Котту.
— Ты?.. ты тогда был в шайке Бербикса и Аминандра?
— Ах, моя рука не делает промахов, а совесть не дает мне покоя!
— Ты поразил его мертвого. Я знаю, что он умер прежде нашествия разбойников.
— Это правда… но…
— Мне говорили очевидцы.
— Он умер от любви… я виноват в этом.
— Припоминаю… ты когда-то говорил мне.
— Вот его кровать. Сними это бревно; я тебе помогу; это упавшая балка. Сгребем этот мусор… старик сожжен в постели; поищем его кости и зароем… его тень преследует меня.
Из-под мусора выползла маленькая змея и с шипеньем уползла в провал под пол.
— Вот череп, — сказал Нарцисс.
— А я отрыл его ноги, — прибавил певец.
Они нашли все, что было цело от обгорелого скелета старика, положили в свои плащи и вынесли в сад.
— Где же мы погребем его? — спросил Нарцисс.
— Здесь, под стволом этой обгорелой старой мирты, под большим камнем, — ответил певец.
Он подрыл с помощью своего широкого ножа землю под камнем, положил туда кости и снова засыпал, а потом вырезал на стволе обгорелой мирты надпись: «Здесь покоится прах римского сенатора — плебея Тита-Аврелия-Котты; он схоронен его убийцей».
При свете луны Нарцисс видел, как слезы текли из глаз бродяги, стоявшего на коленях, видел, как он поцеловал обгорелый череп и прижал к своей груди; ему послышалось, будто певец шепнул:
— Прости, прости меня!
— Пойдем отсюда, — сказал певец, — здесь нет ни одной удобной комнаты для ночлега: все разрушено.
Они пошли через пригорок к Риноцере. Луна ярко освещала эту безлесную, выжженную местность. Тонкие, правильные черты красавца поразили в эту минуту Нарцисса. Его любопытство разгорелось с новой силой. Кто этот таинственный певец, и добрый, и честный, и в то же время злодей? Он узнает, непременно узнает. Он с намерением отставал от певца, вглядываясь в его стройную фигуру. Певец, как много раз прежде, показался ему чрезвычайно похожим на кого-то, виденного много раз именно в этих местах, вблизи его незабвенной Люциллы. Фантазия ясно представила ему, как певец сидит, точно Аполлон с музами, в кругу рабынь его жены; Катуальда сидит у его ног; Лида облокотилась на его плечо; Адельгейда подает ему лиру, но, странное дело! — он не видит Люциллы, когда видит певца, и не видит певца, когда образ жены вспоминается ему, как будто она и певец никогда не были вместе.
Этот человек, думал Нарцисс, непременно был к ней близок; ему не больше 25 лет; он силен и ловок, не высок, учил Люциллу песням и сам, по его словам, учился у нее… теперь понятно, почему фантазия не рисует их вместе: он уходил, когда являлся жених Люциллы. Это… это… тайна открыта: это Рамес.
Пред ними раскинулась другая усадьба, также разоренная, но дом, построенный из прочного горного камня, уцелел почти весь.
Бродяги вошли под своды бывшего жилища Сервилия-Нобильора.
— Пойдем наверх, — сказал певец, — я знаю, что в этом доме есть комната, не могшая обрушиться, потому что очень недавно и очень прочно устроена. Мы там переночуем.
Они вошли в лазурный грот Люциллы.
Нарцисс зарыдал при виде разрушенной обители его богини, повторяя: Ее уж нет!.. если она и жива, то мне не спасти ее, не найти!
— Тебе не найти ее! — повторил певец и также заплакал, обнявшись с другом.
— Я узнал тебя, — сказал Нарцисс.
— Узнал?
— До этой минуты я сомневался, но теперь, в этом гроте… при этой обстановке… сними эти черные волосы, милый друг.
— Зачем?
— Я хочу убедиться… но, нет, не снимай, если не хочешь… я и так уверен.
— Кто ж я?
— Рамес.
Певец снял черный парик, под ним оказались гладко остриженные светлые волосы.
— И похож и не похож, — сказал Нарцисс, — у тебя прежде волосы были длиннее.
— Голова привыкла к парику, — сказал певец, — мне без него холодно, — и снова надел букли.
— У тебя, друг, волосы были гораздо рыжеватее, похожи на волосы Катуальды, хоть и не такие огненные, а теперь…
— Они изменились от постоянного ношения парика; изменились бы и твои.
— Если б они изменились!
— Твоя наружность, друг, до того изменилась с тех пор, как мы расстались после твоего первого бегства, что я тебя положительно не мог узнать, но сегодня и я узнал тебя… я знаю, почему ты боишься меня… не бойся, не донесу… я не скажу Семпронию, кто ты.
— Ты узнал меня?
— Узнал, бедный Каллистрат, друг моей юности.
— Каллистрат?
— Не бойся же! не донесу на тебя.
— Я Каллистрат? какой Каллистрат?
— Не таись от меня, не донесу, хоть твоя вина перед Семпронием, действительно, велика!.. мы один во власти другого; если я выдам тебя Семпронию, ты можешь выдать меня Сервилию. Ах, как счастливо свела нас благая судьба!.. Каллистрат, мы ведь были когда-то друзьями, хоть ты и не помнишь, под каким именем любил ты меня до моего поселения в этом доме. Ты любил Люциллу, Каллистрат… это для меня новое открытие. Я ее тоже любил… Я — ее мститель. Будем вместе мстить за нее!
— Будем вместе мстить за нее! — повторил Нарцисс, удивляясь, что друг принял его за какого-то Каллистрата, неизвестного ему, но радуясь, что друг и теперь не узнал его.