Росция плакала вместе со своей подругой-патронессой, клялась ей открыть врагов Марции и уничтожить их козни, но… спектакль следовал за спектаклем, одна новая роль за другою, одна интрига Демофилы за другой… тоска Дионисии, разлученной с Афранием, сетования Семпрония по утонувшей Люцилле, история сына Аминандра и дочери Электрона, полная таинственности… многое другое, более мелкое, — все это развлекало в разные стороны внимание актрисы, и она забывала про Марцию и ее мать, едва переступала порог, выходя из дома Марка-Аврелия, как забывала и о других несчастных, входя туда.
Слишком шумен был водоворот жизни Росции, чтобы она не была легкомысленна. Не природное легкомыслие, а непрерывная смена впечатлений была причиной бесполезности актрисы для ее друзей, которым она готова была всегда искренно помочь, но не могла разорваться умом и сердцем, чтоб поспеть везде и всюду вовремя. Росция доверила Катуальде свои опасения за Марцию.
— Если б был здесь наш певец! — воскликнула галлиянка.
Но этот возглас ее оставлен без внимания.
Два года прошли.
Досужие сплетники забыли Марцию, как забыли утонувшую Люциллу и уехавшую Аврелию, занявшись другим, преимущественно грабежами шаек Спартака на юге и победами Помпея над корсарами.
Но весталка не была забыта ее врагами, видевшими в ней не простую жертву для потехи кинжала или языка клеветников, но нечто более важное.
Бросив Фламиния в когти Ланассы и ее отца, злодей разом погубил его, его жену, мертворожденное дитя и старика Семпрония, переставшего после смерти дочери помогать деньгами Помпею в его предприятиях против корсаров, потому что он забыл весь мир от горя. Отделался злодей, хоть и неожиданно, и от Ланассы, убитой Люциллой.
Гречанка, полезная делу заговора, тем не менее, была опасна по своему легкомыслию; разлюбив когда-нибудь Фламиния, она могла увлечься новой жертвой своей порочности из числа людей совсем другой партии и превратиться из помощницы в яростного врага, обладая несметным капиталом и многими тайнами.
Ланасса уже была занесена в проскрипции; Люцилла только ускорила ее гибель, избавив этой услугой злодея от нужды нанимать убийцу или интриговать.
Такую же, подобную Фламинию, колонну, держащую на себе одной все своды дома Марка-Аврелия, Лициния и других, Катилина видел в юной весталке и пользовался всяким поводом, чтоб заставить кого-нибудь шептать о ее чести. Шепталось, что Лициний не ведает ее плутней только потому, что она хитрее всех прочих, а может быть и сам покрывает их, потому что ее отец оказывает ему какие-нибудь услуги вроде небезгрешных доходов.
Этого последнего намека старый жрец не мог хладнокровно вынести по своей гордости и стал шпионить за Марцией.
Он скоро приметил, что Лентул-Сура и Цетег делают Марции какие-то знаки головой и глазами, на которые та не отвечает, но каждый раз конфузится. Этого было довольно, чтобы окончательно сбить с толка подозрительного, угрюмого старика. Имея право входить к каждой из жриц во всякое время и вмешиваться во все, что их касалось, Лициний стал мучить Марцию своими ежедневными посещениями, которые всегда сопровождались строгим допросом по поводу всякой мелочи.
Вынесши терпеливо несколько месяцев эти придирки, молодая жрица наконец вспылила и гневно заметила своему начальнику, что ее платья, серьги, посуда и сундуки нисколько до него не касаются, и она никакими законами не обязана открывать все это и показывать по первому требованию, объясняя, кто их ей подарил, или у кого и за какую цену она их купила.
Старик вышел, пригрозив Марции, что высечет ее при всех за дерзость.
— Попробуй это сделать! — вскричала Марция в гневе, — мой отец привлечет тебя к суду!
Ссору, как дым, не удержишь в стенах дома; Катилина скоро проведал об окончательном разрыве хороших отношений между Лицинием и Марцией и приступил к делу, подготовляя почву для посева драконовых зубов к приезду Афрания с Востока. Кроме Лентула никто ничего не знал о его планах. Курий знал, что идет какая-то интрига с весталкой, которой хотят сделать скандал перед всеми ее подругами, но кто она и в чем этот скандал будет состоять, он ничего не знал почти до последнего дня. Лентул целый год ухаживал, за Марцией, но ни его нежные взоры и улыбки, ни поклоны и льстивые фразы, — ничто не привлекло к нему сердца весталки, слишком хорошо знавшей, что это за человек.
Поручив Курию убить Афрания, злодеи подметили их перешептыванья и изменили свой план.
Была ночь дежурства Марции; Афраний, получив от мачехи все векселя и обязательства на половину наследства, успокоенный Курием, что никакая беда никому не грозит, кроме пустого скандала вроде уличных или закулисных шалостей молодежи, посетил днем свою старую тетку из бывших весталок, уже кончившую срок служения. Простясь со старухой, он не ушел из обители, а притаился за кучами дров на внешнем дворе. Когда смерилось, он взлез на эти дрова, а оттуда без затруднения перебрался на каменную ограду, окружавшую второй, внутренний двор, где был самый храм и куда не дерзал входить никто, кроме Великого Понтифекса и дежурной девы.
Афраний не приметил двух человек, притаившихся около дров и следивших за ним, как кошки за мышью; это были Катилина и Лентул, уславшие Курия домой без рассуждений.
Поняв, что вместо того, чтобы спасти, он только завлек друга в ловушку, Курий, не зная, что делать, бросился к Дионисии; ее не было дома; она танцевала на пиру у богатого расточителя Фламмы. Курий бросился в дом Фламмы и был впущен только в сени, как не приглашенный; не добившись ничего, он с растерзанным сердцем вернулся к храму Весты, но уже не успел досмотреть финала трагедии, виновником которой он признавал одного себя; все там уже было кончено. Схватив себя в отчаянии за волосы, Курий стал рвать свои прекрасные густые кудри и, как сумасшедший, убежал домой, где напился до бешенства и в первый раз в жизни прибил свою до сих пор обожаемую Фульвию и ее ребенка.
Афраний снял с себя одну сандалию, пояс с подвешенным к нему мечом и плащ; свернувши все это вместе, он перекинул, как ему было приказано, через ограду прямо в храм, состоявший из одних колонн под крышей без стен.
Сделав это, легкомысленный юноша радостно засвистал и слез по дровам вниз с ограды, чтобы скорее бежать со своими векселями к Дионисии и с ней за море… сильные руки двух злодеев схватили его неожиданно, кинжал сверкнул в руке Катилины и вонзился в сердце юноши; раздался громкий стон, и Афраний упал без дыхания.
Начался шум, прибежали сторожа с факелами и доложили начальнику обители.
Узнав Афрания, известного, как герой всяких шалостей на улице и в театре, Лициний, осматривая его рану, приметил сверток, висевший на его шее на шнурке, вместо похищенных документов помещенный злодеем. Развернув его, Лициний прочел подложное письмо: «Марк-Афраний изменившей ему деве говорит: — Прощай, изменница, на веки! для тебя я покинул Дионисию на целый год; для тебя я скучал на Востоке вдали от родины, исполняя твои капризы. Я думал, что ты отсылаешь меня, потому что боишься нарушить твои обеты, не в силах противиться моей любви. Я узнал все, Марция, все! я умираю от своей руки, потому что жизнь мне постыла: ты меня не любишь; Дионисию я покинул, потому что ты мне приказала; отец лишил меня наследства. Нищий, не любимый ни тобой, ни Дионисией, ни друзьями-льстецами, я не могу больше жить; я умираю вблизи тебя; наслаждайся любовью с моим счастливым соперником; я так презираю его, что не в силах даже написать это отвратительное имя. Целую неделю скрывался я в Риме, следя за тобой, и в этот короткий промежуток времени видел даже больше, чем хотел».
Если б Лициний взялся хладнокровно за дело, тронувшее его самую слабую струну, то через час истина могла бы обнаружиться. Но он воскликнул: — Чистая Веста оскорблена! — скомкал письмо и, приказав всем присутствующим стоять, как они стояли, у тела Афрания, взял пятерых и велел им глядеть в храм сквозь отворенные ворота.