— Гордая Марция наконец уличена!.. — размышлял старик в злобном торжестве.
Он оправил на себе одежду и гордо, с сознанием своего достоинства, тихо и величаво пошел в святилище.
Ошеломленная испугом, когда влетел, подобно огромной птице, плащ, развернулся, разостлался на каменном полу, и из него с громким стуком выпал меч вместе с поясом и мужской сандалией, Марция, немного задремавшая после принесения со внешнего двора дров и возложения их на жертвенник, в первую минуту не знала, что ей делать: оставить ли эти предметы без внимания, как чары злобных ночных духов, — ламий и стриксов, — и заставить их исчезнуть заклинанием; бежать ли ей к жрецам с докладом; или же спрятать. Спрятать брошенное было некуда, потому что в храме ничего не было, кроме статуи богини и жертвенника с неугасимым огнем, а на дворе только росло священное дерево, увешанное волосами постриженных дев.
Странные вещи можно было только выбросить за ограду, или вынести, или же зарыть.
Пока Марция размышляла, что ей делать, не слыхавши ни предсмертного стона Афрания, ни шума сбежавшихся свидетелей, Лициний тихо и торжественно вошел к ней.
Одного взгляда на новые улики было достаточно для полного торжества угрюмого жреца.
— Марция-Аврелиана, что это за вещи и откуда попали они в неприкосновенное святилище? — сурово спросил он, указывая на подброшенное своим костлявым пальцем и устремив на деву взгляд, похожий на взгляд ястреба, поймавшего добычу.
— Я не знаю, как это явилось, — ответила она, — свалилось ли сверху или из-под земли.
— Нечистые вещи непосвященного попали к подножию жертвенника богини, потому что его охранительница нарушила свой обет.
— Ты лжешь, Лициний!
— Вот еще улика.
Марция прочла в руках жреца подложное письмо Афрания.
— Интрига против меня, — сказала она, затрепетав, и обняла жертвенник, ставши на колена.
— Не дерзай касаться святыни! — вскричал Лициний, сорвал с головы Марции священную повязку и грубо схватил ее за руку, стараясь оторвать от жертвенника, — ты не только нарушила твой обет, но допустила, на свидание с тобою в самое святилище Афрания, что доказывается присутствием этих вещей. Он был здесь сегодня; другой, о котором он упоминает, мог быть также; непосвященные проникают в святилище!.. о, до чего я дожил!.. клянусь моим священным, саном, это не останется без наказания для устрашения и удержания других слабых дев.
— Свидетельствуюсь священным неугасимым очагом богини, — я невинна.
— Против этих улик твоя клятва бессильна.
— О, Веста!.. неужели ты не защитишь от клеветы твою жрицу?!
— Иди за мной!.. скоро я позову тебя к суду в присутствии всей коллегии.
Лициний вывел Марцию из храма.
— Позвать Валерию, чтоб не остался без надзора священный огонь, — приказал он.
— Марция, узнаешь ли ты этого человека?
— Я узнаю Марка-Афрания, но еще раз клянусь, что не только я не нарушала моего обета, но и он меня не соблазнял никогда. Мы были знакомы, видясь у наших общих родных и знакомых, но это было знакомство простое, как со всеми.
— Он умер от своей руки, а в минуту смерти не лгут. Свидетели, читайте это письмо!
Лициний бросил в толпу бумагу.
— Улики ясны? — спросил он.
— Ясны! ясны! — раздались голоса. Многие из толпы злорадно улыбались, предвкушая наслаждение невиданным зрелищем похорон живой весталки у Капенских ворот.
— Понтифики, — обратился Лициний к своим помощникам, — уведите уличенную в ее квартиру и стерегите, не допуская к ней никого до дня ее суда.
Марцию увели. Все разошлись, толкуя о случившемся скандале, каждый на свой лад, только, к несчастью, никто не прозрел истины. Лициний ушел на свою квартиру в сопровождении двух служителей, несших улики: подброшенные части одежды и письмо.
Тело Афрания положили на носилки и тихо понесли при свете факелов по улицам в дом его мачехи, Орестиллы.
Пир в доме Фламиния-Фламмы кончился. Окруженная молодежью и подругами, Дионисия шла домой, повторяя по общей просьбе поклонников свои воздушные па на улице.
Вся подкутившая компания была очень весела.
— Другие возвращаются домой не по-нашему, — смеясь заметил Лентул, указывая на рабов, несущих носилки, — тот весельчак даже уснул на пиру.
— Это покойник, — сказал Катилина.
— А я держу пари, что спящий, — возразил Лентул, — сто викториатов против двадцати.
— Идет.
— Прекрасная Дионисия решит наш спор.
Они с хохотом бросились к процессии, потащив танцовщицу за собой.
Прежде чем рабы успели остановить дерзкого, Лентул, без всякого уважения к мертвецу, сорвал с него покров. В груди юноши еще торчала рукоятка кинжала, никем не вынутого из глубокой раны его сердца.
— Афраний! — вскрикнула Дионисия, упав на колена у тела, — он, может быть, еще жив… только ранен… милый!.. милый!.. ах!..
Она вынула кинжал из раны.
— Его кровь не течет… ах!.. он умер… нет, нет!..
Она приложила ухо к его груди.
— Его сердце не бьется!.. все кончено!.. милый, зачем ты меня не послушался!.. зачем не бежал?!
— Он убил себя сам, — сказал один из рабов, несших тело.
— У храма Весты, — прибавил другой.
— От безнадежной любви к весталке, — сказал третий, — на нем нашли письмо, адресованное ей.
— Ложь! интриги! клевета! — вскричала Дионисия, — будьте вы прокляты, погубители невинного человека, погубители единственного существа, могшего составить мое счастье!.. будьте вы прокляты от Стикса и Оркуса, от Эмпирей и Тартара, от всех богов, богинь, гениев и духов! пресмыкайтесь, как гады, без пристанища при жизни!.. да останутся ваши тела без погребения на пищу псов и коршунов после смерти!..
Красавица упала без чувств на руки своих подруг.
— Конец и ей! — шепнул Катилине Лентул.
— Конец не ей, а ее упорству, — возразил злодей, — она и Фламма теперь наши.
Дионисия очнулась через месяц после жестокой горячки; очнулась она не в Риме, а в Этрурии, в неволе у ненавистного ей старика-мота. Для несчастной красавицы кончилось со смертью Афрания все дорогое и милое в жизни. Энергия ее была не настолько сильна, чтобы противостоять потоку неумолимой жизни. Она апатично покорилась своей судьбе и понеслась, махнув на все рукой, как пловец в челноке без руля и весел; она стала веселиться с теми же самыми погубителями, которых так энергично прокляла в минуту горя.
Прошло несколько лет… прежнюю птичку нельзя было узнать: она превратилась из легкой веселой астрильды в безобразную, толстую ворону, одетую в павлиньи перья.
Старик Фламма промотался и превратился из друга в слугу своего услужливого и льстивого кредитора, Катилины, который завел в его этрусском поместье такой же притон горных бандитов, какой был у него прежде для корсаров в Риноцере.
Глава XVI
Тайная казнь
На другой день после таинственной смерти Афрания Марк-Аврелий и Цецилия пришли к храму Весты. В квартиру Марции их не впустили; Лициний их не принял; им осталось одно утешение: ждать разъяснения дела при публичном суде над их дочерью. Скорбный отец немедленно занялся расспрашиваньем о малейших подробностях дела каждого человека, могшего быть полезным; он не жалел денег; в Остии были найдены корабельщики, привезшие юношу в отечество, могшие обличить клятвенно ложь в подложном письме о его недельном пребывании в городе. Все родные были готовы также подтвердить, что никто никогда не видал ничего подозрительного между весталкой и убитым. В один день все было готово для спасения погибающей. Все могло кончиться благополучно, если б новая бездна не разверзлась под ногами Марции; эта бездна была — раскаяние Лициния в своей торопливости. Он разгласил дело сгоряча, обрадовавшись возможности насолить Марку-Аврелию, с именем которого клеветники сплели давно его имя с тайным участием в каких-то общих взятках по подрядам и доставлению должностей, что было в высшей степени мучительно для души честного, строгого старика. Вполне убежденный в виновности Марции, Лициний наутро раскаялся в разглашении скандала и захотел непременно спасти виновную от бесчестия, несмотря на вражду к ее отцу, потому что от этого страдала не только дева, но и честь храма.