— Нет, это не фантазия, потому что я совершенно здоров.
— Соглашаюсь; это — ундина, желающая тебя похитить, утопить. Бойся ее преследований!.. Я не водяник-тритон, а живой человек, давно известный Росции, Лиде, Катуальде и многим.
— Сын волны морской.
— Ну, ладно. Я — тритон, водяник, сын волны, кто тебе угодно. От этого худа не будет. Но я не дам тебе погибнуть в сетях ундины или твоих галлюцинаций.
Глава XVIII
Две невесты одного жениха. — Отвергнутая любовь. — Испорченный парик. — Певец — убийца своей жены
Действие советов певца было волшебно: художник с этих пор стал опасаться отвечать на зов призрака, поколебавшись в своем убеждении, что это Люцилла, а не злобная ундина, принявшая ее роль. Призрак звал его еще два раза, но потом больше не тревожил, а в легкомысленной голове простака опять поднялись прежние сомнения о смерти жены.
Время шло год за годом. Жизнь отшельника текла мирно среди работ и невинных развлечений с поселянами, которым он колдовал, и детей, любивших его за то, что он им делал игрушки.
Старое старилось; молодое росло.
Общее внимание соседей привлекала своей красотой вторая дочь Катуальды, Люциана, замечательная красавица, но, к общему горю родных, существо ленивое, злобное и бестолковое. Ею все восхищались, но никто ее не любил. Не любили ее Амарилла и Гиацинта, связанные узами нежнейшей дружбы. Гиацинта была высокая, черноволосая и черноглазая, краснощекая, веселая и бойкая сельская красотка. В этой девушке точно соединились и удвоились все черты характера ее родителей; ловкая, сметливая, смешливая, хитрая и беззаботная, Гиацинта разом успевала поставить на огонь сковороду одной рукой, а другой дать хлесткую затрещину некстати подвернувшемуся братишке или сестренке из ползунов, толкнуть локтем люльку, укачивая пискуна, и еще прикрикнуть на других детей. Она была любимицей своего отца, переставшего любить Амариллу, когда она выросла, за то, что она плохо мирилась с хаотическими порядками рыбацкой жизни. Гиацинта также в душе не мирилась со своею участью.
Обе девушки-подруги избаловались в доме Аврелии, любившей их за неимением своих дочерей, но Гиацинта скрывала свои мечты и вздохи о богатстве, тогда как Амарилла постоянно была печальна.
Она была теперь уже не игривый ребенок, а высокая, стройная девушка с роскошными темно-русыми волосами, заплетенными в две косы, и темно-голубыми глазами, осененными длинными ресницами. Она походила больше на ундину, случайно выброшенную волной в перламутровой раковине, и воспитанную среди обстановки, чуждой ее натуре, нежели на нераздельного члена этой веселой рыбацкой семьи. Подруги грустили, доверяя одна другой свои заветные мечты и тайны, сосредоточенные на доме Нобильора и Аврелии, но их цели были различны: Гиацинту восхищала обстановка богатой жизни; Амариллу — тамошнее общество.
Дети, с которыми они вместе учились, выросли и разлетелись, как птенцы из гнезда, потому что все они были мальчики. Только младший сын Аврелий жил еще дома.
Амарилла бережно сохраняла рисунки и стихи Публия, племянника Аврелии. Молодой человек подарил их девочке, уезжая из родительского дома для поступления на службу.
— Ты едешь сражаться, Публий? — простодушно спросила десятилетняя рыбачка.
— Да, — ответил восемнадцатилетний сенатор.
— Тебя могут убить?
— Могут.
— И ты будешь кричать, как поросенок? я видала, как убивают поросят.
— Воины не кричат в минуту смерти, — горделиво возразил он.
С этих пор Амарилле запала в голову мысль, что Публия непременно убьют. Она сообщила это Гиацинте, и обе они долго и часто плакали.
Любимая Бариллом в детстве до размножения семьи, Амарилла, возрастая, испытала его постепенное охлаждение. Барилл, любивший Гиацинту за ее ловкость, а Люциану — за красоту, обещавшую доставить ему богатого зятя, ревновал всех и каждого к Амарилле, прекрасной, но не блестящей, ловкой, но уступавшей дочерям его. Он мучился мыслью, что невольница получила от Аврелии образование, равное его дочерям, и избалована своей покровительницей не меньше их.
Катуальда ее любила и баловала по-прежнему; любили ее и в семье помещика, любил и Семпроний, привозивший и присылавший ей нередко наряды и книги, как прежде.
Она уже не звала его дедушкой, — Барилл строго запретил ей это; не звала она и Нобильора папой и Аврелию мамой. Все прошло.
Амарилла не обманула ожиданий своего господина, — вышла прилежной работницей, но отцовская ревность сделала Барилла ее гонителем; добрый сириец никак не мог помириться с тем, что дочь певца-забияки все предпочитают его дочерям. Напрасно Катуальда представляла ему, что Амарилла любима Аврелией и ее мужем за ее кротость и за горькую судьбу случайного рабства, а Семпронием ради его любимца. Рыбак ничего не хотел слушать.
— Терпеть не могу наездов и подарков старого солдата, — говорил он, — это только портит глупую девчонку. Отчего он не любит наших дочерей? чем Гиацинта не хороша?
— Разве он мало дарит нашим детям? — возражала Катуальда.
— Дарит, да не такое… молчи, рыжая!.. ты сама девчонку балуешь; купила в работницы, а воспитала наравне с дочерьми. Что она за царица восточная, что до горшка не дотронется, если я не прикрикну? Избаловали вы все ее книгами, стихами и всякой всячиной. Кай-Сервилий вбил ей в голову мысль, что у нее поэтическая душа, вбил то, о чем ей и грезить-то не следовало бы. Обучили бы ее грамоте, и довольно, а вы — нет… Кай-Сервилий выучил ее всякой премудрости; она даже стихи пишет.
— Зачем ты ее держишь, Барилл? певец, ведь, хороший выкуп дает.
— Певец!.. оттого-то я и не хочу, что певец хочет. Я хочу, чтоб он не безобразничал у меня в доме, не подучивал на всякие глупости Никифора и других работников, а он не хочет оставить меня в покое. Так не хочу же и я отдать ему дочь. Певец наговорил глупостей Никифору; с тех пор бедный молодец точно одурел: забрал себе в голову, будто я соглашусь отдать за него Гиацинту. Мое милое, первое дитя, самую ловкую девушку во всем околотке, я отдам за своего же работника? — не бывать этому! Никифор и Амарилла куплены тобой вместе; выросли вместе; быть им мужем и женой.
— Певец любит Никифора, и Амарилла вышла бы за него, да Никифор-то полюбил Гиацинту и Гиацинта его. А я не уступлю Никифора в зятья певцу; быть Никифору моим зятем.
— Ой, рыжая сова, не забывайся!.. отваляю тебя рыбой по голове!
— Меня брат прежде поленом бил, да не убил; не боюсь я твоей рыбы.
— У Амариллы поэтическая душа!.. а мне что за дело до этого? Я чуть не двадцать пять лет читал стихи старому филину, да не сделался поэтом! Она выросла в рыбацкой семье, и душа у нее должна быть рыбацкая, а не поэтическая, не господская. Постой, заберусь к ней да и выкину весь ее хлам!
— Только попробуй, друг любезный, это сделать!.. я в тебя вертелом запущу.
— Не боюсь я твоего вертела. Схвачу когда-нибудь твою Амариллу за косы, а рыбу за хвост, и отваляю по затылку, вышибу из ее головы всю премудрость Кая-Сервилия.
— Ненаглядная моя, горемычная девочка! — восклицала Катуальда, прижимая к себе, любимицу, — чем ты виновата, что твоя душа не похожа на наши рыбацкие души?! был бы у тебя богатый дедушка…
— Не сметь так называть старого солдата! — кричал Барилл, — что он ей за дедушка?.. он даже и отца-то ее еще не усыновил.
— Барилл, не тягайся с певцом!.. певец, может быть, знатнее нас по рождению.
— А мне какое дело? ты тоже дочь какого-то галльского Медведя Толстолапа, да превратилась в рыбачку и всю свою важность забыла. Певец!.. ха, ха, ха!.. певец должен меня благодарить за то, что я выбрал в мужья его дочери самого лучшего моего работника.
— Повторяю, что певец этому рад, да Никифор и Гиацинта не рады. Ты погубишь твою дочь, Барилл.
— Отдам Амариллу, за кого хочу.
— Семпроний не позволит. Я к нему пойду… я буду его просить… что ж это такое. Барилл?.. отдавать за Никифора девушку, которая его не может любить уже потому одному, что Гиацинта его любит. Поссорить подруг!.. невыносимо!.. пойду к Семпронию.