— Семпроний!.. Семпроний!.. что за диктатор такой нашелся?!.. что ты мне все колешь глаза этим старым солдатом?!.. разве я его боюсь? я — такой же свободный человек, как он сам. Самого Сервилия, моего законного патрона, не боюсь. Ты избаловала обеих девчонок. Я хочу отдать за Никифора Амариллу и отдам.
— Ведь ты их обеих погубишь!
— Чти волю родительскую, а не свои капризы!.. хорошо вел свою дочь покойный господин; хоть и бил он меня, а честь ему всегда воздам. За кого хотел, за того и отдал. Кай-Сервилий на 30 лет старше жены, а живут оба хорошо.
— Ох, горе!.. всегда горе бывает, как дурак умному невпопад подражать начнет.
Часто такие сцены нарушали мир и согласие в нижнем этаже хижины.
Певец, знакомый со всеми этими подробностями, сделался покровителем Гиацинты. Она всегда была рада его приходу, досадуя на одно то, что эти визиты всегда кончались тем, что певец — «батюшку прибьет, матушку поцелует и произведет кутерьму».
Певец старался узнать, кто люб Амарилле, но ей, как казалось, никто не нравился. Это была девушка спокойного темперамента, вполне покорная воле господина. Она охотно вышла бы за Никифора, если б его не любила Гиацинта; все ее горе состояло в том, что господин хочет сделать ее разлучницей, причиной несчастья подруги, которую она любила, как сестру. Она любила Публия-Аврелия, но любила его, как светлое воспоминание о былых радостях детства, не смея заноситься мечтами дальше. Умная рыбачка очень хорошо сознавала, что сенатор ей не ровня и даже если б женился на ней, то они будут несчастливы, потому что его родня будет попрекать ее ее низким происхождением, а ее названая родня будет ненавидеть зятя за гордость его родни.
Художник любил одинаково обеих девушек, изредка являвшихся в его пещеру. Они приносили ему ягоды, рыбу, молоко, масло; пололи его огород; он дарил им свои незатейливые изделия и гадал на песке, предсказывая обеим счастливое будущее, исполнение всех желаний.
— Милый дедушка-колдун, — сказала ему однажды Гиацинта, — погадай, прошу тебя, кто из нас выйдет за Никифора? Батюшка хочет отдать за него Амариллу, а матушка меня…
— Приведите его сюда, — ответил художник.
— Нельзя, дед. Батюшка дерется, когда видит его со мной.
Художник стал гадать и сказал:
— Выйдет за него та, которая его сильнее любит.
Гиацинта вспыхнула; Амарилла стала ее целовать, поздравляя с будущим счастьем.
Из всех посетителей Нарцисс не любил только одну Лиду, жившую в Помпее, потому что боялся ее, чтоб она его не узнала. Добродушный простак был вполне уверен, что Аминандр кого-то убил в Риме вместо него, а узнавши истину, непременно его убьет. Если же Аминандр или певец его не убьет, то убьет Семпроний. Робкий, миролюбивый отшельник теперь вовсе не желал умирать, потому что счастливо жил, любимый всеми; один только Семпроний, хваля его постоянно за аккуратное выполнение его заказов, относился к нему с некоторою долею насмешливого пренебрежения, если не презрения, как будто подозревая, кто крылся под рыжим париком.
Художнику было всегда неприятно, когда к нему являлась Лида и мучила его своим любопытством, расспрашивая, сколько платит ему патрон за ту или другую работу, где он учился да у кого, раб он или свободный и т. д.
С некоторого времени ее лодка стала чаще прежнего причаливать у берега Пальматы; Лида стала болтать дольше, надоедая отшельнику этим вздором.
Она, между прочим, к его ужасу, стала высказывать какие-то намеки о их давнем знакомстве. Он упорно отрицал это.
В жаркий полдень одного летнего дня отшельник одиноко сидел в пещере, вырезывая по огромному серебряному подносу Семприния различные орнаменты резцом, довольный тем, что ему очень хорошо удался рисунок посредине подноса, изображающий Амариллу и Гиацинту, закидывающих. сети. Он напевал за работой веселую песенку.
Вдруг плющ раздвинулся и показалась худощавая фигура Лиды.
— Нарцисс, ты один? — шепотом спросила она.
— Кто там? — испуганно отозвался он, торопливо нахлобучивая снятый парик.
— Один? — повторила пришедшая назойливо.
— Да, я один. Это ты, Лида?
— Я. Пора нам объясниться.
— Объясниться?
— Да. Ты не хочешь узнать меня, Нарцисс.
— Я тебя много лет знаю, — неохотно проговорил он, — мне некогда с тобой говорить; я очень занят; не прерывай моего вдохновения; я могу испортить работу.
— Изменник! Ведь я та самая Клоринда, которую ты когда-то звал твоей. Я твоя.
— Моя? с которых пор?
Лида спрыгнула по ступеням в пещеру и села подле отшельника.
— Зачем ты, Нарцисс, покинул меня? ты не узнал ту, что в театре звалась Клориндой? — нежно спросила она, положив руку на его плечо.
— Я не знал никакой Клоринды, — возразил он угрюмо.
— Я твоя. Помнишь ли нашу первую встречу за кулисами у Росция? я была принята в труппу под псевдонимом Клоринда!. Ты не знал, что мое имя не Клоринда, а Лида. Я — Лида, которую ты любил.
— Я никогда не служил у Росция и не был ни рабом, ни актером.
— Ты был громовержцем. Нарцисс, вспомни твои клятвы любви! зачем ты мне изменил?
— Зачем ты привязалась ко мне?! ступай вон! я никогда не любил ни Лиды, ни Клоринды, никакого закулисного пугала!
— И не знаешь меня?
— Я знал одну Лиду, похожую на тебя; она была рабыней здешнего помещика, но ты это или нет, не знаю.
— Нарцисс!.. злодей!.. изменник!.. ты гонишь меня!.. отвергаешь мою любовь!.. ты изверг, Нарцисс!.. я отдавала тебе половину моего жалованья!.. я тебя выкупила у Росция!.. ах, изменник!..
И Лида истерически зарыдала, припав к плечу художника, тщетно старавшегося оттолкнуть ее от себя.
В эту минуту певец с яростью вбежал в пещеру крича: — Подстерег! подстерег! признавайся, коварная, сколько раз была ты здесь в мое отсутствие?!
— Я в первый раз… — сказала робко Лида, отбежав в угол.
— Я уверен, что в сто первый!
Певец размахнулся и сшиб своей лютней рыжий парик с Нарцисса; лютня, пролетев над его головою, разбилась вдребезги об стену. Лишенный своего парика художник в ужасе надел на голову глиняную плошку, стоявшую на столе, забыв о ее содержимом.
Выпачканный густым киселем, залепившим ему глаза и нос, он ощупью залез под стол, взывая самым плачевным голосом о пощаде. Шум в пещере утих. Несчастный художник высунул голову; он был один; Электрон и Лида убежали.
С трудом отчистив кисель, прилипший к его отросшим, курчавым волосам, он взглянул на свой парик и поднял его, чтоб надеть, но увы! — это сокровище было совершенно испорчено грубыми, подбитыми гвоздями сандалиями певца и его жены, дравшихся в пещере.
— О, мой парик! что мне без тебя делать! — воскликнул художник, — Электрон теперь меня выгонит от ревности, а претор узнает меня и убьет, как собаку!.. меня стоило убить прежде, но теперь я сделался хорошим ремесленником, полезным человеком, я был спокоен, счастлив и любим моим другом. Ах, все рушилось!.. о, мой парик!
Долго простоял несчастный с испорченным париком в руках, не зная, что делать.
Электрон так быстро вбежал в пещеру, что оборвал весь плющ, закрывавший узкий проход.
Взор певца был дик; все тело дрожало. Он порывисто схватил товарища за руку и шепнул: — Я — убийца!.. я сейчас должен бежать, покуда не нашли мою жертву… ты виноват в этом, но… спаси меня, не выдай!
— Ты убил Лиду! — в ужасе вскричал Нарцисс.
— Да, я ее столкнул в пропасть. Беда, если она убита; беда, если и не убита!
— Бежим! я тебя защищу.
— Претор… могущественный старый претор может меня защитить, если захочет, потому что я его любимый певец, но… Кай-Сервилий также богат и могуществен в здешнем округе, он меня ненавидит, и нельзя поручиться, чем кончится это дело.
— Бежим!.. но куда?
— Подальше… в Рим.
— Да. У меня там есть друг, не изменивший мне в несчастий. Если эта женщина еще жива, она укроет нас. Мы можем ей заплатить; у нас теперь есть деньги. Это Мелхола.