— Чему же ты смеешься?
— Смеюсь я, госпожа, горьким смехом растерзанного сердца. Я не могу плакать, потому что уж давно выплакал все мои слезы.
— Я богата, свободна и счастлива; это правда; но моему сердцу не чужды бедствия других. Если я могу утешить, уделив тебе…
— Монету из твоей неистощимой казны? ха, ха, ха!.. плохое утешение деньги!
— А доброе слово, совет, сочувствие?
— Ничего не надо тому, у кого есть меткая рука и хитрый ум.
— Но ты убийца; ты…
— Подлежу казни?.. эх, госпожа!.. господина я убил и под суд не попал.
— Как?
— Бежал да продался добровольно в гладиаторы, покуда не продали насильно для растерзания на арене львом или медведем.
— А если тебя найдут и узнают обвинители?
— Нашли они меня, и узнали, и рукоплескали мне вместе со всею публикой. У меня есть защитник, красноречивее самого Цицерона.
— Кто?
— Весь Рим.
— Но как же ты попал сюда из цирка?
— Попал посредством корабля да пары ног.
— Я не о том спрашиваю. Как тебя отпустили?
— На честное слово. Прощай, госпожа!.. нет мне досуга, как твоим рабыням.
— Еще один вопрос: — ты мне показался ученым, а выходит…
— Что я каменотес из капуанской каменоломни, убийца и гладиатор. Ха, ха, ха!.. Сними с дерева сочную кору, обруби его ветви, высуши — и выйдет сухое бревно, возьми хорошего человека, задави в нем все благородные порывы молодой души, брось его в омут вместе с разбойниками — и выйдет Аминандр-спартанец, Меткая Рука.
— Аминандр! — повторила Люцилла с удивлением, но незнакомца-гладиатора уже не было перед ней; он точно исчез или провалился в землю.
Красавице стало теперь понятно, как и зачем попал сюда этот человек. Никогда не видев его, она давно его знала из рассказов соседей. Она знала, что он вместе с другими любопытными юношами был заманен на корабль корсарами, явившимися под видом купцов на остров Делос, куда молодые греки ездили на веселое богомолье в храм Аполлона, был заманен, увезен и продан в рабство Аврелию Котте, который сделал из него учителя своих детей, а потом продал его в каменоломню только потому, что он был силен и за него дали хорошую цену. Люцилла знала, что у Амина ядра была в этих местах жена, прачка помещика Вариния, прекрасная и умная Хризида.
Это объясняло присутствие силача в этих местах; он шел от морского берега к усадьбе Вариния, чтоб навестить жену.
— Меткая рука! — сказала Люцилла в раздумье, — кто обпрется на меткую руку этого честного, несчастного человека, тому нечего бояться упасть на жизненном пути.
— Рамес — его друг, — заметила Лида.
— Знаю, — ответила Люцилла, — знаю я и то, что принудило его совершить злодеяние. Жестокость ожесточает самые нежные сердца. О Лида, Лида!.. мое сердце никто никогда не ожесточал, а оно неспособно быть нежным. Почему так?
— Потому что ты не любила, госпожа.
— Я не могу любить, Лида. Если я и полюблю, то, уверена, что не так, как ты и другие девушки. Ах! был момент в моей жизни, когда мне казалось, что в мое сердце проник теплый луч странного, необъяснимого чувства, но он угас… никогда он не проникнет снова, не осветит и не согреет эту безотрадную, темную, холодную пустыню, если в эти три года, пока не вернется батюшка, я не… что об этом говорить!.. не хочу!
— Ты любишь, госпожа.
— Нет. Я не могу любить того, кого не вижу и не знаю.
Глава VII
Кумир красоты и кумир силы
Возвратившись домой, Люцилла позвала к себе Рамеса и стала его упрашивать, чтоб он сходил к Аминандру и уговорил его еще раз прийти побеседовать с нею. Личность философа-гладиатора, интересная для нее и прежде, заинтересовала ее еще больше после этого случайного свидания.
— Я охотно тебе повинуюсь, госпожа, — ответил Рамес, — потому что ты больше просишь меня, нежели приказываешь, но этого твоего желания не могу исполнить, потому что я — любимец моего господина и хочу всегда быть его любимцем: мне это выгодно. Кай Сервилий не будет доволен мной, если я приведу к тебе гладиатора или даже пойду только, чтоб повидаться с другом. С тех пор, как Аминандр убил своего господина, Кай Сервилий стал презирать его, он и прежде его не любил за насмешливость. Я могу тебе указать на одну плутовку, которая может это выполнить.
— Кто она?
— Это Катуальда-галлиянка, рабыня Котты. Обучаясь тайком от господина грамоте у Аминандра, она выучилась у него и всей его хитрости.
— Приведи, приведи ее скорее!
— Я не могу сделать и этого. Господин бранит и даже бьет меня за каждую услугу, оказанную тебе, говоря, что я развращаюсь, перенимая столичные привычки у твоих рабынь.
— Как же это сделать?
— Если мой совет будет благосклонно выслушан, то…
— Говори скорее!
— Глупый совет, госпожа, но…
— Болтун! — гневно вскричала Люцилла, в нетерпении топнув ногой. Ее любопытство было сильно задето.
Юноша сконфузился, покраснел и запинаясь ответил:
— Старик-то от тебя без ума…
— Знаю… ну!
— Ты бы его приласкала.
— Это зачем?
— А затем, чтоб…
— Ласкать старого филина, гадкого, злого, скупого!.. фи!.. Рамес, ты с ума сошел!
— Ласкать не руками, госпожа, то есть не объятьями или поцелуями, а словами… ты послала бы что-нибудь старику — вышиванье или…
— Тратить мое рукоделье на Аврелия Котту!.. ха, ха, ха!.. да и какой предлог можно придумать для этого?
— Предлог прост, госпожа: пошли ему что-нибудь в знак уважения. Катуальда — рассыльная невольница. Если ты при посылке присоединишь просьбу, например прислать рыбу барбуна или раков, то принесет непременно она.
— Плут!
— К твоим услугам Рамес всегда готов, госпожа, но только тайно от Кая Сервилия.
Вышитое полотенце послано старому Котте при письме, в котором, среди самых изысканных фраз об уважении, Люцилла просила прислать маленького барбуна, жалуясь, что у ее патрона рыба хороша, да не так, как у его соседа. Лиде приказано было нарочно, отдав письмо, уйти, не дожидаясь ответа. Не дольше как через час в комнату Люциллы явилась корзина с целым десятком барбунов, принесенных хитрой Катуальдой.
Между Люциллой и галлиянкой произошел разговор, после которого обе поняли друг друга.
Солнце склонялось к закату, когда Люцилла с Лидой сидели снова у пограничного ручья.
— Вот он идет сюда! — воскликнула красавица, указывая рабыне на статную, высокую фигуру богатыря-гладиатора, пробиравшегося вдали между деревьями соседского парка.
Аминандр вышел на поляну. Заходящее солнце освещало его лицо прямо так ярко, что хороший, зоркий глаз мог видеть все его черты. Гладиатор шел, скрестив руки и понурив свою прекрасную голову на грудь в глубоком раздумье. Перейдя ручей, он прислонился, не переменяя своей позы, к дереву и молча стал вопросительно глядеть на Люциллу. Она взглянула на него. Их взоры встретились. В этом взгляде выразился странный обмен мыслей, разговор без слов, красноречивее всяких речей. И мольбу, и тоску прочел молодой гладиатор в глазах Люциллы, но мольбу и тоску сильной души, изнывающей в странных обстоятельствах жизни, а не каприз скучливой, избалованной, слабой женщины.
— Меткая Рука! — начала Люцилла, прервав молчание.
— Кто может выдержать взор Аминандра, у того рука также не из слабых, — ответил гладиатор.
— Ты страдаешь? — спросила Люцилла нежно.
— Сердце Аминандра страдает, потому что еще не настал час его счастья, а меткая рука непобедимого любимца Рима дрожит, потому что еще не может освободить от неволи ту, которую любит.
Подойдя к силачу, Люцилла положила на его плечо свою руку и сказала:
— Я ее выкуплю, если ты хочешь.
— Не надо. Никому не хочет быть обязан счастьем тот, кто может все добыть сам.
Голос гладиатора звучал грубо, но грустно; он не снял с своего плеча руку Люциллы, но и не взглянул на нее, глядя вдаль прямо перед собою, как будто какие-то неясные образы будущего виделись взору его души в этой дали, уже начавшей застилаться росою.