Несколько раз Катилина выступал кандидатом в консулы, но его не выбрали; это спасло Рим от нового террора, подобного временам Мария и Цинны.
Лентул-Сура добился возвращения его прав, был консулом, а теперь попал в преторы; какими интригами получил он все это, рассказать невозможно!.. это один из самых низких болтунов, каких я когда-либо знала!.. его болтливость, положительно, лучшее из его качеств, потому что она спасает Рим от него и его патрона.
Нарцисс уснул, а Росция и певец беседовали таким образом до самого возвращения Семпрония из Сената; он не обедал дома, возвратившись только под вечер.
Ночью Нарциссу послышался голос Люциллы:
— Квинкций, певец скоро отмстит за меня. Я люблю тебя; угождай моему отцу. Я умерла, чтоб спасти тебя от гибели в сетях порока.
— Электрон!.. — вскричал художник.
— Чего тебе надо? — лениво отозвался певец с своей кровати.
— Где фитили?
— Зачем они тебе понадобились?
— Покойница ходит здесь и зовет своего мужа. Я еще не спал и явственно слышал наяву ее голос.
— Чудак!.. тебе постоянно мерещится всякая всячина!
— Уверяю тебя, что я не спал.
— Если и ходит, что ж тебе до нее! можно бояться только призраков тех людей, которым мы вредили при их жизни, а Люцилла…
— О, не говори о ней!.. я боюсь!
— Этой женщины, совершенно чужой для тебя? — ах, какой ты трус!
— Фламиний, я люблю тебя и за гробом! — раздалось в темноте.
— Слышишь, Электрон? она опять зовет своего мужа.
— Сумасшедший!.. это прохожие говорят на улице. Тебе жутко в столице после нашей тихой пещеры, и кажется то, чего нет.
— Я боюсь спустить ноги с кровати… утопленница здесь обитает… это ее комната.
— Бесхарактерный человек!.. тебе почти сорок лет, а ты боишься привидений, как дети разных Ламий и Лемуров, которыми няньки их стращают. Стращают они крикунов и Аннибалом: — Спи, дитятко, молчи; не то Аннибал придет! дитятко и боится пикнуть, не зная, что уж 100 лет прошло со смерти этого пугала. А ты, мое дитятко, не кричи, не то претор придет!.. его комната близко отсюда; он подумает, что мы подрались.
— Ты могуществен, Электрон, в доме этого сурового человека; одно твое слово парализует его ярость: за что любит он тебя, точно своего сына?
— За что каждый из наших оптиматов любит кого-нибудь из слуг? у каждого есть любимый раб, или отпущенник, или чужой клиент, перешедший под его покровительство. Сципион Африканский любил поэта Энния; Сулла — старого Росция; друг-прислужник милее богачу друга-равного. Цецилия, жена Марка-Аврелия, любила Эврифилу-Росцию; она без нее жить не могла; Аврелия, жена владельца Риноцерры, любит Катуальду; Люций-Семпроний любит меня. Он любит меня даже больше, чем другие своих приближенных, потому что у тех любимец все-таки делит с кем-нибудь расположение патрона: с женой, детьми, братом; у Семпрония никого нет, кроме его гордой племянницы, которую он не любит, жены Квинта-Аврелия-Котты. Я заметил, что Семпроний сильно тоскует о своей погибшей дочери, стал напевать ему самые жалобные мотивы да как-то случайно и спел ему именно ту песню, что его дочь часто пела перед смертью. Он разрыдался, стал меня целовать… с этих пор я сделался его любимцем.
Тебя, до поступления в машинисты, звали Каллистратом и ты был кучером у претора. Послушай: ты часто ездил с твоею госпожой до несчастия ее квадриги?
— О, не говори о ней!
— О Люцилле или о квадриге?
— Не говори ни о той, ни о другой!
— Ты, верно, еще что-нибудь здесь набедокурил, мой друг!.. оттого-то тебе и не дает спать эта златовласая утопленница.
— О, не говори!
— Верно, и квадрига-то с горы слетела оттого, что молодой кучер замечтался о своей златокудрой повелительнице.
— Электрон!.. я тебя люблю, но не смей клеветать на память Люциллы!..
— Любил ты ее, любил!.. ха, ха, ха!
— Не смей над этим смеяться!.. никогда она не унижалась до любви к кучеру или машинисту!.. она любила только одного своего мужа, негодяя, который не стоил единого волоса с ее головы.
— Да я не говорю, что она любила кучера… кучер любил ее, — ты, Каллистрат-Нарцисс.
— Нарцисс любил только себя одного…
— Зачем же ты плакал, когда мы пришли сюда утром?
— О какая пытка!.. молчи!.. ни слова больше о моем прошлом!
— Прежде ты ее не любил, так любишь теперь.
— Электрон! — вскричал художник, бросившись с яростью к кровати товарища, намереваясь его отколотить; в темноте он налетел на стоявший между кроватями легкий деревянный стол, заваленный всякой всячиной; на нем находились снятые на ночь парики, баночки с красками для лица, глиняный графин с водою, тарелки с плодами, взятыми от ужина. Все это опрокинулось и. разбилось о бронзовое ложе. А певец давно уж очутился на другом конце комнаты у двери, готовый убежать. Он быстро вздул огонь и, высунув язык, дразнил товарища, говоря:
— Подбери все это, влюбленный в утопленницу кучер-громовержец, и ложись спать, мое дитятко, не то претор придет. Он нам велел любить друг друга, а мы с тобой опять чуть не подрались из-за пустяков.
Глава XXI
Благословение на месть. — Певец — брат Люциллы
Громкий стук в дверь прервал вспыхнувшую ссору друзей. Электрон немедленно отпер и впустил Семпрония. Лицо почтенного воина было печально и злобно; он тихо вошел в комнату и сел на кресло.
— Я рад, что вы не спите, мои гистрионы, — сказал он, — я хочу говорить с вами; мне тоже не спится.
Электрон сел на пол у ног своего патрона; Нарцисс стоял у своей кровати, бледный от испуга, не зная, что ему делать.
— Отчего ты не обедал дома, мой покровитель? — спросил певец.
— Пообедал у друзей моих, — ответил Семпроний.
— Отчего же ты за ужином был грустен, молчалив, не хотел ничем развлечься? отчего ты и теперь так угрюм? кто оскорбил тебя?
— Мой милый певец, настало, время для наших действий; пришла пора для тебя опоясаться мечом, покинув музыку. Это тяжело для меня, но да благословит тебя Небо на трудные подвиги! первую половину ты уже совершил; подошло время окончить остальное.
— Окончу, мой благодетель, как начал. Мой меч на поле битвы не нанесет мне бесчестья. Мои бандиты давно ждут твоих приказаний.
— Страх за твою жизнь мучит меня, мой милый.
— Отец Люциллы! никто лучше меня не отомстит за твою дочь и не восстановит чести ее несчастного мужа. Я отмщу за дочь твою и докажу тебе, что Фламиний не виновен. Я буду себя беречь, но если Рок судил мне пасть, то поручаю тебе два существа, любимые мной, кроме тебя, больше всех на свете: мою Амариллу и Нарцисса. Храни их и люби, как меня любил!
Стоявший в углу Нарцисс подошел и сказал:
— Друг, позволь мне разделить твои подвиги и опасности!.. я не настолько слаб, чтоб сидеть дома, когда ты пойдешь биться с врагом. Мое сердце также полно жаждой мести. Возьми меня в твои оруженосцы.
— Милый друг, — ответил певец, — я взял бы тебя охотно, если б не был уверен, что ты испортишь все мое дело. Резец и кисть приличнее твоей руке, чем меч. Ты испортишь мое дело твоим простодушием, погубишь меня, желая услужить.
Преклонив колена, певец сказал Семпронию:
— Благослови же меня, отец Люциллы!
Старик возложил свои руки на голову клиента и сказал: — Благословляю тебя на подвиг мести, как отец дитя свое.
Певец поцеловал его руку; старик его обнял и заплакал.
— Росция сообщила тебе подробно о положении дел? — спросил он.
— Да, патрон, — ответил певец, — я сам того же мнения, так ты: один Цицерон в силах спасти Рим и республику от самовластия Катилины: он наша единственная надежда.
— Говорила ли тебе Росция, что Красс вполне перешел на сторону оратора?
— Говорила, что он предложил свое несметное богатство к его услугам. Чего же нам опасаться? ты один в силах продержать в поле целый, год двадцатитысячную армию, а если прибавить сокровища Красса, Цицерона и других сторонников общественного спокойствия, то мы непобедимы. Мои бандиты тщательно подобраны из купцов для ловких разведок и влияния на народ и из калабрийских горных разбойников для работы кинжалом. Эти последние не имеют ничего общего с Катилиной и не поддадутся соблазну, потому что отличаются своеобразной разбойничьей честностью.