— А кто виноват, что вы прокутили деньги? — шепнул Семпроний с сарказмом.
— Мужайтесь! — продолжал Катилина, — желанная свобода близко, а с ней награда победителям: слава и сокровища!
— Из чужих сундуков, приятель? — усмехнулся Семпроний.
— Я совершу все, как только буду консулом.
— Никогда тебе не быть! — воскликнул Семпроний.
— Ответствуйте: хотите ли вы рабствовать или повелевать?
Крики восторга были ответом Катилине.
— Натан кричит хвалу врагу ростовщиков; ай да комедия! — вскричал Семпроний, забавляясь усердием шпиона, переодетого в солдатское платье.
— У нас ли нет силы? — продолжал Катилина, восстановив тишину, — Пизон, претор ближней Испании, и Ситий Ницерин, главнокомандующий мавританской армии, — наши единомышленники; мой друг, Антоний, выступает кандидатом в консулы; он решился на все для меня…
Дальнейшие речи Катилины привели Семпрония в такую ярость что, если бы певец не схватил его за руки, он разрушил бы кирпичи тонкой стенки. Катилина осыпал всех лучших граждан Рима ругательствами, взводя на них самые ядовитые клеветы, облекая все это в изысканно блестящие фразы; потом он перешел в лесть, перечислил и былые и небывалые заслуги почти каждого из своих клевретов, обещая каждого сделать богачом; он заманчиво изложил свои воспоминания о торжестве Суллы, о благополучии всех, кто служил ему; кончив это, он перевел речь в грозный тон устрашения тех, кто изменит его делу.
Лицо злодея было страшно; бледный, со сверкающими глазами, высокий и крепкий, он был похож на мифологического Ахиллеса после того, как тот стал царствовать в аду мертвый над мертвыми, свирепый и неуязвимый.
Начался обряд кровавой клятвы.
Семпроний не мог ни слушать, ни глядеть на то, что делалось в подземелье.
— Гляди и слушай! — твердил ему неумолимый певец.
— Пощади! — шептал старик, зажимая уши, но сильные руки певца схватили его руки и боролись с ним до тех пор, пока он не выслушал поневоле всех заклятий, отчетливо слышных в катакомбе.
Голос Катилины, заклинавшего своих единомышленников, умолк; в комнате водворилась полная тишина.
— Гляди, Семпроний! — шептал певец.
Старик увидел, как заговорщики по очереди преклоняли колена пред возвышением, на котором сидел их вождь, все, кроме женщин, ранили себя кинжалом в правую руку и пили свою кровь, влив ее в чашу с вином, подносимую Катилиной.
Певец отвел Семпрония от щели и зажег фонарь. Они увидели несчастного художника, распростертого вдоль подземного хода; он обливался слезами, зажавши уши. Они его подняли и повели к выходу.
Всю дорогу до самого дома Нарцисс судорожно сжимал руку своего друга, бессознательно опираясь другой рукой на его плечо.
Никто из всех троих не сказал ни слова, пока они не очутились в уютной розовой спальне и не разместились — Семпроний на кресле, а клиенты — у ног его на полу.
— Могущественный патрон, — сказал певец, — теперь произнеси приговор твоему зятю. Произнеси приговор не старику 60 лет, подобному тебе, опытному, видевшему свет и людей, закаленному в битвах, а семнадцатилетнему мальчику, попавшему прямо из детской в этот омут. Припомни еще, что у него был отец, злой и постоянно пьяный, проводивший дни и ночи с этими рабами порока, заставлявший сына принимать участие в их оргиях.
— Ты знаешь и без слов моих, какой приговор я могу теперь произнести, — ответил старик, — но к чему все это? — Фламиний умер.
— Патрон, говори это, кому хочешь, только не мне. Я знаю твою тайну. Муж Люциллы давно томится в ссылке, преследуемый твоей ненавистью. Я знаю это. Прочти, скрепи твоей печатью чтоб я переслал по назначению, вот этот документ, или — я не слуга тебе!
Тон его слов был суров, точно он говорил не с покровителем, могущим раздавить его, как червя, а с человеком равным ему положением в обществе и капиталом; он достал из шкафа маленький сверток, развернул его и подал старику.
Семпроний прочел вслух:
— «Я, Люций-Семпроний-Тудитан, сенатор римский, отныне искренно прощаю моего зятя, Квинкция-Фламиния, за все горе, которое он мне причинил; я признаю, что он был не злодеем, а несчастливцем, увлеченным невольно на путь преступлений. Я люблю его отныне, как просила меня об этом моя дочь; я даю честное слово возвратить ему его звание и соединенные с ним права».
— Последний пункт очень трудно исполнить, — сказал старик, — теперь сенату не до Фламиния.
— Это дело не спешное, — сказал певец.
Сбросив седой парик и бороду, художник вскочил и бессвязно залепетал:
— Ты простил… — Семпроний… простил…
— Да, Каллистрат, я простил мужа моей дочери; он в ссылке на севере.
Сказав это, старик ласково кивнул клиентам и вышел из комнаты.
Глава XXV
Переселение душ. — Певец — гений добра
Постояв несколько минут у двери, в которую вышел престарелый воин, точно приговоренный к казни после удаления судьи, художник в отчаянии ударил себя в грудь и вскричал:
— Подставной зять!.. самозванец!
— А нам что за дело, какого зятя простил старик, — настоящего или нет?! — сказал певец, снимая кожаную солдатскую броню.
— Астерий, ты могуществен!.. помоги мне, великий Астерий!
— Ха, ха, ха!.. Астерий — вот этот парик: другого Астерия нет, — сказал певец, снимая и укладывая в шкаф свою гримировку.
— Парик под париком был на тебе!.. помоги мне, мой милый Электрон-сицилиец!
— Электрон-сицилиец — вот этот парик, — сказал певец, вынув из сумки черные букли и укладывая рядом с первым париком.
— Честный Рамес!
— Честный Рамес ходит в белокуром парике, которого я не надену.
Певец залился звонким хохотом, как будто ничего ужасного он не видел и не слышал в этот вечер, ничего, что могло бы смутить душу, чуткую к страданию ближнего.
— Каменное Сердце! — продолжал взывать художник.
— С тобою мое сердце не только каменным, но и деревянным быть не может, потому что ты очень потешен!.. Каменное Сердце — вон та солдатская броня, которую я иногда ношу для безопасности под сорочкой.
— Верная Рука!
— Верная Рука — кинжал и струны лютни, потому что я ни промахов не делаю, ни фальшивых аккордов не беру.
— Фотий Родосский!
— Он приснится сегодня Курию, потому что он его на сходке искал, да не видел… Фотий Родосский уж на Родос уплыл.
— Ах!.. как же мне тебя называть-то?!. неизвестный, таинственный друг, добрый гений моей жизни, выведи меня из ужасного лабиринта недоразумения!.. объясни мне, что такое со мной сделалось!
— Что с тобой сделалось, друг?
— Отчего Семпроний не хочет…
— Признать именно тебя своим зятем, если ему нужен человек на эту роль? а ты не годишься, потому что не похож лицом на его зятя.
— Я не похож… не похож!.. отчего же я не похож?
— Оттого же, отчего Семпроний не похож на Цицерона, а Росция на Теренцию, — оттого, что ты имеешь другие черты лица.
— Другие?!
— Совсем другие. Я очень хорошо знал Фламиния, когда он бегал к актрисам за кулисы, ты совсем не похож на него.
Художник стремительно бросился к столу, схватил зеркало, уселся на постель и стал внимательно глядеть на свое лицо.
— Друг, какой у меня нос? — спросил он.
— Человеческий, — ответил певец со смехом.
— Знаю, что не птичий клюв и не слоновый хобот, да какой он по форме-то? — вздернутый, длинный, толстый?
— Ни то, ни се, друг милый; обыкновенный нос, правильный.
— А глаза голубые?
— Я думаю, что ты это сам видишь в зеркале.
— А волосы?
— Темно-русые с проседью; ты видишь их теперь ясно, потому что давно не брился.
— Я все вижу в зеркале, как следует, а вы видите совсем другое. Вы говорите, что я не похож на Фламиния.
— Нимало не похож. Голубых глаз да темно-русых волос недостаточно, чтоб быть похожим, на кого желаешь.
— Отчего же я вижу в зеркале это сходство?
— Я не знаю, что тебе там мерещится.
Художник посмотрел еще немного с недоумением в зеркало, потом положил его на стол, сел опять на постель и, грустно вздохнув, сказал: — Я понял все.