Певец сел рядом с ним.
— Что ты понял, Нарцисс? — спросил он.
— Я слышал, что волшебник может так заколдовать человека, что он будет видеть совсем другое, не то, что прочие люди видят.
— Может.
— Он может также переселить душу в чужое тело.
— И это бывает. В одной деревне жил поселянин, оскорбивший горного волшебника. Волшебник отмстил ему тем, что переселил его душу в тело его барана. Оба они, баран и поселянин, проснулись поутру: поселянин в хлеве, а баран — в избе. Поселянин захотел встать, как человек, на ноги и, по привычке деревенских, почесать затылок, — ни того, ни другого не может; хочет говорить, а у него только выходит: — бяк! бяк, хочет есть, а ему ничего не дают, кроме травы.
А баран бросился к траве, ползает по лугу на руках и ногах, но ни сорвать рукой не умеет, ни щипать траву ртом не может.
— Чем же это кончилось?
— Оба с голода умерли.
— А снова переселить души, обратно, можно?
— Это может совершить только тот волшебник, который это сделал, а если он не найдется, никто не уничтожит чары.
— Ты не волшебник?
— Я не волшебник.
— Переселение душ!.. ах!.. ах!.. это ясно! — вскричал художник диким голосом и весь затрясся. — Друг, если ты волшебник, расколдуй меня!
— Я не волшебник, — повторил певец.
Художник прижался лицом к подушке, истерически зарыдал.
— О, Рок, неумолимый гонитель! — простонал он, — Рок все у меня отнял: жена моя утонула, дитя умерло, самое тело мое убито наемным бандитом, а дух остался скитаться по земле в чужом теле… в теле беглого раба, кучера, машиниста, неизвестного мне!.
Певец молча уложил на постель ноги художника, как нянька при капризном ребенке, снял с него обувь, расстегнул и снял пояс с его стана, заботливо покрыл его одеялом и сел у изголовья на стул, дав волю своему другу плакать и стонать, сколько он хочет, зная, что он теперь недоступен никаким уговариваньям.
Когда рыданья художника утихли, певец взял его руку в свою и начал ласково говорить:
— Нарцисс, милый, что за перемена мыслей? прежде ты боялся Семпрония, а теперь, во что бы то ни стало, хочешь назваться его зятем. Выслушай, милый, что я скажу: старику надобен зять, чтоб оставить наследство; у него нет родных, кроме Семпронии и ее сына, Публия-Аврелия. Семпронию-Тибуллу старик ненавидит; Публию он не хочет оставлять деньги, потому что его отец очень богат. Он хотел усыновить меня, но я отказался, чтоб не лишиться свободы; я тоже богат; у меня есть деньги в верном тайнике. Он хотел назвать приемной дочерью или внучкой мою Амариллу, и Кай-Сервилий одобрил это, но рыбак не хочет слышать об этом, не хочет продать Амариллу ни за какие деньги, потому что ненавидит меня. Он охотно уступает старику, кого угодно, из своих детей, но Амариллу — ни за что. Ты теперь немного успокоился; выпей воды!
Напоив друга, певец продолжал: — Встретив это препятствие, старик вздумал не только исполнить последнюю волю своей дочери, восстановить честь зятя, но даже воскресить…
— Ее?!
— О ней я еще не знаю, но старик воспользовался слухами, неизвестно откуда возникшими, или сам давно пустил молву, что Фламиний жив. Не поручусь, что и Люцилла умерла. Может быть, заговорят, что и она жива.
— Чета самозванцев!
— Когда найдутся люди, годные своей наружностью для этого и полюбившиеся старику. Им приказано будет держать себя скромно и молчаливо, будто бы ссылка укротила неукротимых. Они получат наследство, если будут почтительны к старику.
— Я — Фламиний. Я один имею право на это имя!
— И на блаженную возможность иметь честь находиться в проскрипциях Катилины, быть его пугалом, которое он ищет, чтоб разорвать на куски.
— О друг!
— По этой-то самой причине до сих пор и нет никого желающего назваться зятем Семпрония. Оставь эту роль; она невыгодна. Ты меня уверял, что никогда не пожелаешь расстаться со мной.
— Если ты сам не прогонишь меня.
— Но я уйду навсегда от Семпрония, как только окончу все мои дела с ним. Я выполню все, что клятвенно обещал его дочери, а потом уйду.
Пожалуй, навяжись старику, если он на это согласится, несмотря на твое несходство с его зятем, и живи с его дочерью. Какое мне дело до этого?!
— Жениться на рабыне или актрисе и звать ее именем, милым моему сердцу? — никогда!.. прах Люциллы не будет иметь покоя от гнева в своей холодной могиле, на дне морском!
— Зови ее Люциллой и заседай в сенате рядом с Фабием, Аврелием и другими именитыми гражданами, которые будут свысока посматривать на возвращенного ссыльного. Сиди там рядом с Катилиной и Лентулом, покуда их не выгнали.
— Переселение душ!.. я — Фламиний.
— Я тебе не верю, но не хочу ссориться с тобой из-за этого.
— Я — злодей, изменник, расточитель, профанатор священного обряда, но наказание, постигшее меня, превышает мои преступления. Я не мог знать, что Люцилла до такой степени любит меня, что не переживет моей измены; я хотел похитить Аврелию, чтоб откупиться у Катилины от брака с Ланассой; я оскорбил богов, потому что, как вся молодежь, видел в обрядах одну комедию. Я был тогда очень молод и легкомыслен. Я не мог предвидеть, что выйдет из всего этого. Зачем боги не покарали до сих пор злодеев, внушивших мне все это? зачем они оставили в покое Лентула, бывшего десять раз таким оскорбителем святыни, а мою душу переселили в чужое тело?..
— Ты опять волнуешься, опять плачешь… друг, ты хочешь, чтоб я тебя покинул?
— Ни для самой Люциллы я этого не хочу!.. даже Люцилла, настоящая, не самозванка, не разлучила бы меня добровольно с тобой. Но ее нет в живых; Люцилла не разлучит нас.
— Люцилла не разлучит нас, — повторил певец с глубоким вздохом.
— Если мне удастся доказать мои права на мое настоящее имя, то я сделаю тебя моим первым клиентом, никогда с тобою не расстанусь. Я до того тебя полюбил, что не могу жить без тебя.
— Если правда, что ты — душа Фламиния, переселенная в раба, то это не кара, а милость судьбы. Судьба переселила твою душу и заставила ее скитаться по земле в виде раба для того, чтобы дать тебе возможность исправиться вполне от всего, что было дурного в твоем характере, очистить все, что пятнало твою совесть. Если б я узнал в тебе сенатора, то если б и не убил тебя, все-таки не сделал бы из тебя художника, потому что мне неловко было бы обращаться с тобою, как с рабом. Ведь ты спокойно жил со мной?
— Даже счастливо.
— Если ты счастлив, на что же тебе знатное имя, высокое звание и гордая жена? я помню хорошо Люциллу; она умела только насмешничать и повелевать.
— Это правда; ты прав, друг. Когда ты привел меня к Цицерону, мне было дико среди той блестящей обстановки. Не надо, не надо!.. я — Нарцисс; я не хочу прощения, не хочу возвращения моего имени. Ты и свободное искусство художника, — вот все, что мне нужно.
Он задремал. Певец также лег и уснул.
Глава XXVI
Сон художника. — Певец-дух
Скоро тихие стоны и бред художника разбудили певца. Он подошел и взял за руку друга.
— Нарцисс, что с тобой?
— Они… они…
— Кто снился тебе?
— Хотели меня опять заставить клясться… злодеи… в подземелье… кровавая клятва…
— Полно, проснись!
— Защити!.. защити!
— Забудь все это!.. это сон; все прошло, кончилось; террористы не могут тебя знать, не могут преследовать.
— Переселение душ?
— Да, друг мой; судьба спасла тебя.
Он поцеловал друга, сел у изголовья его постели, взял его руку в свою и задремал, прислонясь головой к его подушке, точно на страже у сокровища, самого дорогого его сердцу.
Настал рассвет.
Художник с улыбкой открыл глаза и встретил ласковый взор певца. Их руки все еще покоились одна в другой.
— Твое присутствие, мой добрый гений, навеяло мне сладостные грезы, — сказал художник, — ах, какой дивный сон!.. мне снилось, что ты вел меня за руку, тихо и ласково, как всегда, по лесам и горным ущельям, наигрывая на лютне и напевая вполголоса романсы о верной дружбе и свободе… луна светила на безоблачном небе… звезды сверкали… соловей вторил тебе… Ты вывел меня на морской берег, окруженный дикими утесами. Утренняя заря сменила ночь. Я увидел восход солнца, но это солнце было не светило дня, а она, мой восторг, греза моей юности… ее лицо было светилом, а золотистые, длинные волосы — его лучами. Люцилла возникла из волн и звала меня к себе через море, звала одного меня. Мое сердце рвалось к ней, но я не пошел; я вспомнил, что она умерла, что это только призрак. Она говорила, что прощает и любит меня, поселит в глубине моря, в перламутровом дворце, где ундины будут служить нам вместо рабынь. Я не пошел; я не хотел ее любви в разлуке с тобой. Тогда ты сказал, как вчера: — Люцилла не разлучит нас, — и мы вместе пошли по морю, как по твердой земле… пошли к ней… невыразимое блаженство!