Эта мечта состояла в опасении, что певец есть бестелесный дух, принявший образ прекрасного юноши; дух, посланный Люциллой для его спасения и мести за нее; дух, который скоро исчезнет, покинув своего смертного друга.
Он — дух; оттого он и могуществен над Семпронием; оттого все является, что бы он ни пожелал; оттого художник чувствует всегда странный, сладостный трепет, когда он держит его руку в своей. Это он, таинственный певец-дух, изменил наружность художника, хоть и не сознается в этом; он очаровал и подчинил своей власти его душу. Предчувствие разлуки с другом томило его с каждым днем сильнее по мере того, как дело мести подходило к концу.
А Лида? а дочь певца? — художник забыл о них.
Глава XXVII
Неудачи злодея
Точно громом были поражены Катилина и все заговорщики: народ выбрал в консулы Антония и Цицерона.
Опомнившись от этого потрясения, злодей снова принялся за свое дело. В разных местах Италии ловкие агенты покупали для него оружие и прятали в надежных местах. Одним из таких помощников был старый, промотавшийся Кай-Фламиний Фламма, поселившийся в своем этрусском поместье; в его доме был склад оружия и провианта.
Ободрив упавший дух своих клевретов потоками блестящих фраз, пересыпанных «свободой», «всеобщим благом», «равенством» и т. п., Катилина послал на север, в селение Фезулы, храброго и бессовестного Манлия с несколькими тысячами всякого продажного, бездомного сброда. Оставшимся в Риме он каждому дал свое назначение. Все женщины, причастные заговору, были разделены на обольстительниц, выманивающих деньги, привлекающих неопытных в шайку и зазывающих в глушь для погибели от удара кинжалом.
Орестилла, фаворитка Катилины, давала только все свои громадные доходы в его полное распоряжение, но совсем отстранилась от иного участия; ленивый характер располагал ее больше к театру, цирку, болтовне, еде и танцам, нежели к опасной роли заговорщицы.
Начальницей женщин сделалась Семпрония. Тут Катилина вполне понял, какую подругу имел он в ней. Ее энергия превышала все его ожидания. Мужчины дивились и завидовали ее силам. Не зная ни днем, ни ночью покоя, она и в своем виде, и переодетая успевала быть везде, где надо было обольщать красотой, умом, даром слова или деньгами. Совесть, женский стыд, целомудрие, жалость, — для нее не существовали.
Видя подле себя такую помощницу, Катилина торжествовал опять, обольщенный радужной мечтой сделаться консулом в следующем году, не зная, что творится в Риме тайно от него.
Против злодея стоял непоколебимый и неуязвимый Цицерон, тайно охраняемый, куда бы он ни шел.
Против Семпронии стояла Теренция во главе благонамеренных женщин. Тщетно пятнали злодеи ее честь и честь ее дочери всевозможной клеветой.
Чета супругов стояла мощным оплотом Рима, любимая всеми истинными патриотами.
Цицерон ловко поладил с Антонием, предложив ему уехать в богатую и веселую Македонию. Падкий до наживы, слабохарактерный расточитель, не задумавшись, нарушил все свои клятвы, бросил Катилину на произвол судьбы и уехал, оставив Цицерона распоряжаться в Риме, как ему угодно.
Это был большой удар злодею.
Катилина кипел гневом, но скрыл горькую печаль и гремел на тайных сходках речами, полными самоуверенности и надежд.
В сущности, он имел из всей шайки только двух надежных слуг, — Семпронию и Манлия; остальные же, как увидим, никуда не годились. Фульвия, надеясь получить прощение себе и пощаду Курию, верно и усердно служила Сенату, передавая все, что несчастный полусумасшедший высказывал ей. И пароли, и речи, и места будущих сходок, — все было известно Цицерону.
Чего не могла разведать Фульвия, то удавалось другим агентам и агенткам.
В Испании поразил Катилину удар другого сорта: претор Пизон, готовый возмутить все тамошнее войско, был, неизвестно кем, убит; его заменили другим претором, не замешанным в заговор.
Помпей все еще был на Востоке, в Сирии и Египте; но он одерживал победу за победой, и его возвращение было близко, а с ним и гибель Катилины, если он не успеет привести в исполнение свои замыслы прежде, чем победоносный герой увидит родину.
Удар за ударом разражался над головой злодея, над этою мертвой головой с бледным лицом, лишенным всякого выражения чувства, лучшего, чем гнев, кровожадность и другие пороки; удар за ударом разражался над его богатырской грудью, в которой билось сердце, окаменевшее к любви и жалости, не любившее даже в Орестилле ничего, кроме ее денег. Но злодей еще бодро нес свою голову, величаво расхаживая по форуму и смело заседая в Сенате; ему казалось, что стоит ему надеть тогу консула, и — нет преград для его власти и беспощадного деспотизма над обманутым народом.
Год прошел. Наступил день новых выборов.
Точно два враждебных войска заняли. все Марсово Поле. Но это были странные противники, — не разделенные, а перемешанные между собой, не знающие, враг или друг стоит рядом.
Бандиты и купцы, хорошо вооруженные, вмешались в толпу заговорщиков, зная все их пароли и знаки. Когда, в благоприятную минуту, Катилина подал знак убить Цицерона, произошло недоумение, никто ничего не понял и не исполнил, потому что тайные слуги Цицерона сбили с толка заговорщиков. Цицерон и Антоний выбраны снова; Катилина в гневе удалился.
Для злодея настало время действовать явно, или отказаться от мечты, которую он лелеял больше 20 лет.
Собрав ночью в доме Порция Лекки своих приближенных, он горько пенял им за эту неудачу. В длинной речи выговаривал он им за трусость, медленность и недогадливость.
Страх объял всех.
— Погубите Цицерона! — вскричал Катилина, — или мы погибнем!
Все уверяли его в своем усердии и верности.
— Завтра же Цицерон будет убит! — вскричал сенатор Варгунтей.
— Увидим! — мрачно ответил Катилина.
Глава XXVIII
Подземный вулкан и незримая туча. — Знаменитая речь Цицерона. — Изгнание злодея
Чуть забрезжило утро, в комнаты Теренции вбежала Фульвия и сообщила почтенной матроне о страшной опасности, грозящей ее мужу.
Во время завтрака консулу доложили, что сенатор Варгунтей и всадник Корнелий желают иметь честь лично поздравить его с новым, вторичным избранием.
— Я нездоров, не принимаю, — ответил Цицерон.
Щедро платили купцам и бандитам Цицерон и его друзья. Охранители были им верны.
Однако нельзя было продолжать такую тайную оборонительную борьбу. Цицерон страшился не оскудения неистощимых богатств для уплаты агентам, но опасался за народ. Теренция ежедневно грозила мужу презрением народа к его слабости, грозила, что могут признать Катилину сильнее его и от страха поддержать заговорщика.
В Этрурии, Апулии и около Капуи началось брожение умов, предвещающее бунты невольников в союзе с разбойниками.
Наконец Цицерон решился бросить злодею вызов, созвал Сенат и формально доложил о существовании заговора против существующего порядка. Но он, не имея достаточных улик, и теперь все еще опасался назвать имя врага отечества.
Сенат издал декрет: «Вверяется консулам забота о том, чтобы отечеству не было какого-нибудь вреда».
Эта формула была ужасна; она значила:
— Спасайте! Рим погибает.
Ее издавали, когда галлы под начальством Бренна осаждали Капитолий; когда Аннибал разбил всю римскую армию наголову под Каннами и в других подобных случаях.
Этой формулой давалась консулам власть помимо воли народа собирать войска и усиливать полицейский надзор в городах.
В провинции были посланы полководцы с войсками, объявлена награда и прощение всем доносчикам из числа заговорщиков.