Знала мою тайну и Росция, моя учительница в гримировке. Она помогала мне безвозмездно, потому что любила тебя, как сына. В тебе Росция видела дитя горя, порученное ей несчастной матерью, и пожалела тебя своим добрым сердцем.
— Но я не узнал… не узнал тебя… мы столько лет жили вместе.
— Много было случаев, могших выдать тебе меня, но твое простодушие, отличительная черта каждой истинно артистической натуры, помешало этому. Ты сначала боялся меня, как разбойника, а потом ни о чем другом не думал, кроме твоего искусства. Два раза я сама готова была себя выдать. В первый раз это было, когда я купила тебя у Курия и безжалостно велела тебе, изнемогшему от лихорадки и боли в руке, голодному и прозябшему… следовать за мной из Рима… мое сердце рвалось тогда от терзаний. Я выдержала с трудом эту пытку, не бросившись к тебе со слезами и ласками, не приказавши дать тебе самую лучшую постель и пищу, не оставшись для тебя в Риме. Ах, что за ночь пережила я тогда!.. если б ты хоть раз застонал или начал кашлять, пропало бы все… роль сурового господина, взятая мною на себя, была мне не по силам, и я ее оставила на другой же день. Я не могла мучить тебя.
Второй раз я чуть не выдала себя в то утро, когда ты хотел поцеловать меня в Риме и на коленах молил открыть мое имя.
Мысль о мести и о счастье дочери удержала меня.
Публий-Аврелий давно любил Амариллу, как подругу детства, не смея мечтать о ней, как о невесте. Бродя по деревням и домам помещиков, я убедилась в этом. Я поступила служить ненадолго к Аврелию, чтобы достигнуть моей цели. Если б это не удалось, — я бы чем-нибудь иным постаралась заслужить его дружбу и открылась бы ему.
— Милая супруга!.. моя верная, отважная Люцилла!.. я буду счастлив хоть в конце моей жизни… ты со мной и друг в лице твоем… и дочь моя жива… и тесть меня любит…
— Квинкций, мы долго будем счастливы. Каю-Сервилию почти 70 лет, а он еще здоров и бодр; Вариний и Флориана шлепают по земле своими дряхлыми ногами больше 80 лет, а еще не думают о разлуке. При спокойной, счастливой и умеренной, трезвой жизни, что помешает нам блаженствовать долго, долго?!.. вечная разлука… нет ее, Квинкций, для любящих сердец, верующих в вечную жизнь за гробом!..
В комнату вошел Семпроний.
— Гости мои наконец уехали, — сказал он, — милые дети, обнимите меня!
— Батюшка, — сказала Люцилла, — наш брак расторгнут жрецами. Ты, как глава семьи, по закону жрец у твоего домашнего очага. Благослови же нас вторично!
— С искренней радостью благословляю вас, дети мои, на счастливую жизнь!.. радуйте меня вашею взаимной любовью в мои последние годы! — сказал Семпроний; обняв счастливую чету, он воскликнул в восторге: — Как римский гражданин, верный сын моего отечества, я чту римских государственных богов, но, как честный человек, я невольно верую, что есть только один Всемогущий Бог, — Создатель мира, Неведомый.
На другой день рано утром поселяне видели певца и художника; они тихо брели по берегу моря, направляясь к северу.
Скоро в доме Барилла и Катуальды отпраздновали две свадьбы: Люцианы и Евмена, Гиацинты и Никифора, принятого в торговлю на правах купца-компаньона Аристоником.
Через месяц после этого к дому Семпрония подъехала повозка, из которой вышли Фламиний и Люцилла, возвращенные из ссылки.
Рубеллия-Амарилла, жившая в доме своего деда со дня признания ее патрицианкой, вышла за Публия-Аврелия и уехала с ним в столицу делить счастье и горе его политической карьеры.
Во время многолюдного свадебного пиршества Люцилла была, к общему удивлению, очень молчалива, но и немногих ее речей было достаточно, чтоб возбудить толки. Ее голос многие нашли похожим на слишком хорошо знакомый всему околотку голос изгнанного певца.
Барилл, которому певец надоел больше всех, утверждал, что Люцилла утонула, а эта матрона есть переодетый певец, с которым Семпроний не решился расстаться; сметливый рыбак приводил в доказательство своего мнения, кроме голоса, родинку на щеке Люциллы и шрам на руке.
Бариллу верили и не верили, но сплетни долго ходили по околотку.
— Не только Люцилла может оказаться переодетым певцом, — сказал Бариллу Сервилий-Нобильор, — но и певец мог быть переодетой Люциллой; от этой ужасной, безнравственной женщины, которая предпочла мота-расточителя мне и почтенному Котте, которая не признает ни поэзии, ни симпатии душ, не верует даже в самого Юпитера, от такого чудовища можно ожидать всего.
— Что вы ни говорите, соседи, — возражал Вариний, — а по моему мнению, и Спартак и Катилина, и Фламиний с Люциллой, и рыжий колдун с певцом, и даже сам Юлий Цезарь, которого теперь все славят, — все это один человек в разных видах, источник всех наших бедствий, — чародей Мертвая Голова.
Глава XL
Накануне боя
Консул Антоний повел вверенные ему легионы против Катилины с той уверенностью в своем успехе и пользе для народа римского, с какой нарушают свои клятвы и переходят из одного лагеря в другой люди, не имеющие того балласта, который на языке их противников, людей другого закала, именуется честью, совестью и т. д. Выбросив этот лишний для его корабля балласт, Антоний поплыл по морю житейскому, перепрыгивая с волны на волну, то кормой, то носом вперед, не отдавая себе отчета в том, что, почему и зачем он делает.
Он был уже стар, но остался ветреником, как в юные годы. Воевал он когда-то и против Суллы за Мария, и против Мария за Суллу, и давал много раз кровавые клятвы Катилине, видя в этих ужасных формулах заклинания только забавный фарс с угощением оригинальным напитком; ему ни разу не пришел в голову вопрос об ином значении этого фарса. Быв много лет одним из задушевных друзей Катилины, разбойничая с ним, проигрываясь и плутуя, Антоний не пристал к заговору душой и при первом же выгодном предложении Цицерона, — уехать в Македонию, — забыл все свое прошлое и стал льстить новому товарищу, как льстил Катилине.
Антонию всегда казалось, что все, что он делает, непременно очень хорошо и полезно. Он повел с таким убеждением легионы в Этрурию против Катилины, на сторону которого, конечно, не замедлил бы опять перейти, улыбнись лишь раз фортуна заговорщику.
Цицерон спокойно поручил войско Антонию, зная отлично его характер и девиз: быть на стороне силы и выгоды.
Войска расположились вблизи небольшой крепости Фезулы в долине реки Арно, стараясь пресечь врагам сообщение с Римом, что им и удалось успешно.
Катилина, поджидая аллоброгов или резни в столице, избегал сражения; его и не торопились принудить, потому что трусливый Антоний поджидал также подкрепления: преторианскую когорту, состоявшую из молодых людей знатных фамилий, являющихся на поле битвы больше затем, чтоб, ничего там не делая, участвовать потом в триумфе победителя и хвастаться.
Теперь преторианцы были назначены в резерв, точно охотники для добивания раненого зверя в случае победы, а в случае поражения для того, чтоб было кому домой добежать целыми и невредимыми.
Был вечер. В одной из лагерных палаток молодой воин ужинал, сидя на деревянном стуле около столика. Против него, на другом стуле сидел богатырского вида старик, усердно чистивший песком стальные доспехи своего господина.
Это были Публий-Аврелий и его оруженосец Аминандр.
Аврелий был храбр, честен, добр и полон золотых надежд на будущую карьеру; только одна тень омрачала нередко его чело: мысль о матери.
— Готов ли мой щит, Аминандр? — спросил он.
— Твой щит, господин, будет яснее самой луны, — ответил старый силач, — он готов. Не надеялся я дожить до такой чести: служить тебе. Добрый был твой отец, господин; скуп он был, как твой дед, но со мной хорошо обходился; товарищем я ему был в Галлии, — не слугой.
— И мне ты дан в товарищи. Если б дедушка не продал тебя в каменоломню, а отдал моему отцу…
— Не было бы пятна на меткой руке Аминандра… скоро Аминандр смоет это пятно своей кровью. Аминандр теперь воин.
Входной полог шатра распахнулся и вошел молодой человек лет 18, прелестный в своих черных локонах, точно шаловливый Амур, одетый в военные доспехи преторианца, новенькие с молоточка и иголочки.