— Значит, деньги? по рукам что ль?
— За какое дело, господин.
— За того, с кем ты говорил.
— То есть помогать что ль ему?
— Продать его мне, как ты продал ему твоего господина.
— Одного продал, отчего же не продать и другого… все едино… грех велик, да одинаков.
Клеоним взял кошелек, с лукавой усмешкой высыпал деньги в подол своего платья и счел.
— Тысяча сестерций! — воскликнул он, засмеявшись, — нынешний дождь — золотой дождь. Сперва один неожиданно дал; потом другой дал тоже неожиданно… золотая погода! верно, вихорь вас обоих сюда примчал. Чего же тебе от меня надо, господин?
— Не многого, старичина. Не можешь ли ты подслушать или от рабынь узнать, что ваша молодая парочка говорит между собой… скоро ли они порешили, знаешь…
— Улизнуть?
— Это… и другое все… целуются ли, обнимаются ли, шепчут ли что-нибудь… дарят ли подарки… не пишет ли Люцилла отцу или кому-нибудь из родных? А что за человек Барилл?
— Человек он, как следует, господин… невольник Котты, я сказал.
— Разве он сюда ходит?
— Иногда ходит, только редко.
— К кому, к какой-нибудь рабыне?
— О, нет, господин; это человек не такой; он ужасно боится своего старого господина.
— Жаль.
— Чего?
— Что Барилл тут никого не любит.
— Гм… вот что, господин, он-то любит, да его не любят… а где его любят, там он не любит. Он приглянулся Амизе и терпеть ее не может, потому что без ума от Катуальды…
— Которая его терпеть не может?
— Это самое…
— Рассказывай, рассказывай, старина, у меня денежки всегда водятся в изобилии… я — не Фламиний.
— Вижу, что они водятся, эти милые золотые и серебряные рыбки, в твоих сажалках… а на что тебе все это?
— Мое дело — твои деньги.
— И не сказывай, господин; сам я догадываюсь; ты, верно, нашу-то красавицу… приглянулась она тебе?
— Не твое дело.
— Греховодники!
Лентул и старик проговорили в саду чуть не до рассвета.
— Филистимлянин-прокаженный! — воскликнула Мелхола, отперев на заре дверь для стучавшего Лентула, — друг и наперсник Вельзевула! Из какой трущобы ты притащился?!
— Лентул! — вскричал Фламиний, прибежав из другой комнаты в кухню, — где ты пропадал всю ночь?!
— Ох, не спрашивайте! — возразил молодой человек, сбрасывая с себя платье, чтоб переодеться, — Мелхола, ступай за моим платьем!
— Отверженные! — проворчала она уходя, — как завестись деньгам у этих проказников!.. оба купили себе порфировые туники с узорами, заплатили по 500 динариев, проносили их три дня, да и выпачкали в грязи!
Она нашла все нужное для переодеванья, кинула в дверь кухни и ушла другим ходом из дома в кладовую за вином, которое, она знала, непременно потребуют.
— Что такое с тобой произошло, Лентул? — допытывался Фламиний, — отчего ты до такой степени перемарался в грязи?.. даже все лицо-то в грязи!..
— Попадал я, друг милый, всю ночь из беды в беду… ах, дай прежде переодеться да умыться!.. не стану больше за тобой подсматривать.
Он умылся, оделся и сел к столу рядом с товарищем.
— Как и зачем попал ты в Риноцеру?
— Как и зачем! — повторил Лентул, — я удивляюсь, как. и зачем ты меня об этом спрашиваешь. Ты помнишь, что вчера здесь было?
— Конечно помню.
— А я почти ничего не помню. Приехали мы из Нолы втроем: он, я и ты… сели ужинать… выпили изрядно… это я помню, а что было дальше — один туман.
— Заседание… проскрипции… я называл месяцы, а ты писал.
— Это не во сне, значит, было… ах, какой ужас!.. если я написал-то ерунду.
— Перепиши.
— Он всегда прячет проскрипции в какой-то тайник и увозит ключ от подвала. Помню, что я вписал туда чуть не весь Рим.
— Скажи мне, что такое говорил ты вчера про месяц мерцедоний?
— Хоть убей — не помню. После заседания я пил, пока не потерял чувств. Долго ли я спал — не знаю, но очнулся, почувствовав, что меня держат сторожа и обливают холодной водой. Тебя не было в доме. Сам не зная, что делаю, я побрел к Риноцере Нобильора. Переходя пограничный ручей, я поскользнулся и выкупался в нем, потом в темноте наткнулся три раза лбом на дерево и несколько раз падал… кусты ли это были, или колючий бурьян, — не видал, только исколол я все колени и руки… Гроза уже кончилась, когда я пришел к дому Нобильора; в окнах было темно; я бродил, уверенный, что ты непременно там. Вдруг отворилось окошко и высунулась прехорошенькая белокурая головка.
— Это Амиза.
— Тут я взлез на дерево… очутился на нем, точно по слову волшебника…
— Ну!
— Увидел я за окошком роскошную комнату, сущий лазурный грот на Капри; на столе шипел серебряный кальдарий, лежали всякие сласти на тарелках… мне ужасно есть хотелось тогда. По комнате, точно мотыльки, порхали девушки, одна другой красивее… это, думаю, настоящий Олимп. Эмпиреи!.. на кресле из слоновой кости сидела Венера, а у ее ног ты, счастливец… а я сидел на дереве голодный, иззябший, мокрый… злость и зависть вспыхнули в моем сердце… я и клялся, и бранился, и хохотал… вдруг мой ум помутился, мне отчего-то показалось, что дерево очень близко от окна… я захохотал и прыгнул…
— Ушибся?
— Моя туника, к счастью, зацепилась за сучок; это ослабило силу удара об землю, но я все-таки упал… под деревом была клумба… земля на ней была рыхлая, унавоженная… я с трудом оттуда вылез…
Мелхола принесла вино, молоко, сыр, хлеб и устриц.
— Ешьте, язычники, — сказала она и начала разводить огонь на очаге для приготовления поленты — каши из ячной крупы, для себя и своих рабов.
— Я увидел, как ты вышел в сад со стариком, — продолжал Лентул.
— Выпей за мой успех! — сказал Фламиний.
— А ты за мой… Амиза — прелесть!
Они выпили; потом еще и еще… дело пошло обычным порядком, — без счета кратер и циатов.
— Славный старик, — бормотал Лентул. — он мне даже вина в сад принес… тысяча сестерций… моя… Амиза… я теперь — Барилл… я — невольник… я — диктатор… я обману Катилину… обману Фламиния… знать никого не хочу… славный старик… славный Барилл… Катуальда моя… Амиза моя… все мои… и деньги мои… и подвал с товарами… Люциллу продам… всех продам на корабли…
— Мелхола! — тихо позвал Фламиний, — что такое он бормочет?
— Пусть говорит; мы будем слушать, — отозвалась также тихо еврейка.
— У меня самого голова отяжелела.
— Уйди от него!.. помни, что беда грозит твоей невесте… не болтай с ним о ней. Что-то случилось новое, ужасное.
— Ужас и гибель кругом! — вскричал юноша в отчаянии, — прочь вино!
Он убежал из дома и просидел до полудня на морском берегу в самых горестных думах.
Мелхола подсела к Лентулу и мало-помалу выпытала у него все тайны этой ночи.
«Адская штука! — думала она, продолжая стряпню, — не будь у него этой счастливой для нас слабости — страсти выбалтывать после выпивки все, что только накопилось в этой глупой голове, — быть бы беде неминучей! у всякого Ахиллеса есть, однако, своя уязвимая пятка!.. отлично!.. я устрою так, что все для него выйдет навыворот, и даже мне не придется истратить ни одной денежки».
К полудню Лентул выспался и сел обедать.
Дверь отворилась, и вошел Фламиний.
— Решено! — воскликнул он, почти упав на стул.
— Что решено? — спросили Лентул и Мелхола.
— Новый план.
— Какая новая глупость? — спросила Мелхола.
— Не глупость, а… а план, достойный строителя лабиринта! но при тебе, Мелхола, я не скажу.
— Да и не любопытно мне это знать.
— А мне скажешь? — спросил Лентул.
— Пойдем на берег.
Они ушли.
— Что у тебя за план?
— Ты помнишь, Лентул, что вчера я предложил одного проскрипта?
— Ничего не помню.
— Может быть, ты и не вписал его?
— Может быть, я даже записал туда самого себя на первое место… эти вчерашние проскрипции не дают мне покоя.
— Слушай же. Я предложил Катилине убить Нобильора… он холодно отнесся к этому, но не отказал… убить его нелегко: никакое золото до сих нор не могло подкупить в его доме никого, кроме одного старика, жадного до денег. Кроме этого, он очень сильный, мужественный человек и опытный воин, он участвовал в молодости в нескольких походах; он сладит с троими такими молодцами, как мы с тобой, несмотря на свои 50 лет. Какой это возраст, разве это старость?