— Катуальда, милая!
— Госпожа!
— Я теперь тебе уж не госпожа.
— А скоро опять будешь моею госпожой.
Минутная радость свидания с любимою рабыней вновь омрачилась.
— Нет, Катуальда, этому не бывать! — воскликнула Аврелия и горько заплакала на груди друга.
— Ну, так пусть не бывать, если ты не желаешь, — торопливо заговорила галлиянка, понявши превратно причину горя своей бывшей госпожи, — не плачь, не плачь, госпожа!.. утешься!.. ну, не госпожа ты мне!.. моя радость, моя подруга, моя милая Аврелия!.. не плачь!.. слушай, что я скажу: я гораздо хитрей, чем ты думаешь, я многое могу устроить такое, что другим и в голову никогда не придет. Я могу так сделать, что господин никогда на тебе не женится, он возненавидит тебя, если и захочу; ну, не плачь же!
Но Аврелия от этих утешений еще громче зарыдала.
— Ах, он и так теперь меня, я Думаю, возненавидел!.. — сказала она сквозь слезы.
— За что?
— Катуальда, Катуальда!.. ты ничего не знаешь, что вчера было!.. ах, я его обидела, а он отказался от меня!
— Ну, и отлично! об чем же ты плачешь?
— Сама не знаю о чем. Сердце так и разрывается от тоски… зачем я его обидела?!
— Ты что-нибудь сказала резкое и боишься…
— Да, я сказала, что ни его и никого не люблю, а он ответил, что если я его не люблю, то он от меня отказывается.
— Только? а я думала, неведомо какая беда случилась.
— Разве может быть что-нибудь хуже этого?!
— Как? ты, госпожа, об чем-то говоришь, да не договариваешь.
— Ведь он мне больше не жених; пойми, Катуальда, весь ужас моего положения: я лишилась его на веки, он меня, возненавидел, а потом забудет!
— Да тебе прежде этого-то и хотелось. Хорошо, что все так у вас кончилось.
— Я не смею, но… ах как я хотела бы опять стать его невестой!
— Ой ли? мудрено что-то этому поверить… не говорил ли он с тобою о ком-нибудь другом, да не выведал ли чего-нибудь, что я недавно узнала…
— Ты думаешь, что я с тобой хитрю, как Люцилла? зачем она идет за моего отца? не по ее ли прихоти батюшка до сих пор не вернулся домой?
— Он не вернулся, потому что случилось что-то…
— Случилось?! — вскричала Аврелия, всплеснув руками и чуть не лишаясь чувств, — ах, Катуальда!.. Мертвая Голова!.. Фламиний… восточные духи тьмы!..
— Что с тобою, что за слова ты говоришь, моя милая Аврелия? откуда эти новости?
— Вариний… Вариний говорил… предупреждал… Фламиний, наш сосед, — дух тьмы, клеврет Мертвой Головы.
— Вот сказок-то ребенку натолковали! — вскричала со смехом Катуальда, — милая моя, я моложе тебя, да не боюсь ни Фламиния, ни Мертвой Головы, хоть и ненавижу их обоих.
— Ненавидишь? это значит, что ты их видела, Катуальда! где ты их видела?
— Я не хотела тебя пугать, оттого и не говорила о них: мало ли что мы, рабы, знаем… нельзя о всем болтать!
— А если батюшка увидит Мертвую Голову…
— Он нам вчера встретился дорогой.
— Мертвая Голова?
— Да.
— Батюшке и Сервилию?
— Что ж тут особенного — ехали да повстречались.
— Теперь мне понятно, отчего батюшка не вернулся домой!.. он убит или… или сделался разбойн…
— Аврелия! — прервала Катуальда, — ты как будто не в своем уме!
— Да ведь каждый, кто взглянет на этого ужасного человека и поговорит с ним, будет убит или превратится в злодея.
— Кто тебе натолковал такую чепуху?
— Вариний… он меня проводил сюда.
— Живет старик со своей старухой одиноко в избушке с кухаркой да двумя курицами и плетет от скуки и безделья всякие нелепые сплетни!.. ха, ха, ха!.. да, госпожа, Фламиний очень опасен, — прибавила Катуальда, лукаво подмигнув, — только не тебе.
— Кому же?
— Люцилле, — шепнула Катуальда Аврелии на ухо, — твой батюшка не вернулся, потому что кто-то умер.
— Умер! ах!.. говори, говори, кто умер? батюшка или… или Сервилий?.. ах!.. Мертвая Голова!..
— Да полно тебе плакать-то, госпожа! Люцилла, пожалуй, все это из окошка подсмотрит; тогда конца не будет ее насмешкам. Ты видела, как я весело работала с песнями… оба они живы и здоровы; умер кто-то из знакомых; я не расслушала, что об этом говорилось… какой-то Сулла… поэтому свадьба твоего отца и твоя отложена до весны.
— Бывший диктатор?
— А кто его знает… господа разговаривали между собою, а я болтала с Бариллом; он очень рад, что меня сюда продали.
Из окошка, действительно, высунулась прелестная головка Люциллы, окруженная, как блестящим ореолом богини, пышными локонами белокурых волос, собранных сзади в золотую сетку.
— Катуальда! Катуальда! — кричала красавица, — довольно тебе возиться с этим котлом!.. Архелая его дочистит. Ступай скорее сюда и взгляни, что я тебе покажу!..
— Сейчас! — отозвалась невольница, взглянув вверх.
— Э, да ты с кем-то целуешься!.. кто это?.. ах, это — Аврелия!.. идите обе сюда!.. Аврелия, мне сейчас приснился ужасный сон про твоего отца, моего милого жениха: он полетел в канаву с своей великолепной лошади и сломал шею.
Аврелия, против желания, поднялась во второй этаж.
В лазурном гроте был беспорядок; обладательница этого помещения, очевидно, только что перерыла все свои шкафы и ящики. Везде на мебели и по полу валялось платье и драгоценности.
— Здравствуй, милая Аврелия! — вскричала Люцилла, обнимая и целуя гостью.
— Здравствуй, Люцилла! — сказала Аврелия, холодно ответив на ее поцелуй, — тебе, ты говорила, приснилось…
— Мало ли какие пустяки мне снятся! ничего мне не снилось; я это сказала, чтоб легче зазвать тебя сюда. Гляди, какая прелесть!.. я это засунула в угол моего гардероба и целый год не могла найти… видишь, какой здесь хаос, точно во время всемирного потопа, когда боги спасли одного только Девкалиона с женой и они потом посеяли камни, из которых выросли люди… ты знаешь этот миф… прелестно! в моей комнате в Риме это было нарисовано на потолке.
Весело болтая, Люцилла вертела в руках великолепную диадему из золотых колосьев с синими сапфировыми цветами.
— Как могла попасть в шкаф для платья такая дорогая вещь! — воскликнула Аврелия.
— У меня все как-то попадает именно не туда, куда следует: платье-под кровать; серьги и диадемы — на вешалки; башмаки — в шкатулки для жемчуга. Я бываю иногда ужасно рассеянна, особенно, когда мечтаю о любви, к твоему отцу, конечно, потому что здесь, в провинции, невеста не смеет любить никого, кроме своего жениха, а я также теперь провинциалка… ха, ха, ха!.. ах, как весело любить и мечтать!.. но мои волосы слишком золотисты сами по себе для золотого убора; это ко мне не совсем идет; примерь, Аврелия!..
Катуальда надела на Аврелию драгоценную диадему.
— Взгляни на себя в зеркало! — продолжала Люцилла, вертя перед Аврелией зеркало, — ах, как это тебе к лицу!.. ты, правда, не блестящая красавица, Аврелия, но ты все-таки прехорошенькая… когда ты попадешь в Рим…
— Никогда я туда не попаду, — прервала Аврелия.
— А тебе хотелось бы?
— Мне ничего никогда не хочется такого, что не могу получить.
— А все-таки хочется! вижу по твоим глазам, что хочется; не скроешь.
— Да, мне хочется. Здесь все одно и то же, каждый день, но я уже привыкла.
— Счастливица, ты попадешь в Рим скоро, скоро, а я останусь здесь, в этой скучной глуши… Сулла умер: твой отец едет в Рим на похороны и везет с собой тебя; это мне сказал вчера вечером Сервилий. Ах, как весело тебе будет в Риме!.. даже во время траура там весело.
— Батюшка меня никуда там не пустит.
— В Риме-то!.. стоит тебе захотеть, так и стоглазый Аргус там за тобою не усмотрит и не устережет… твои кузины — прелестные девушки; я с ними была знакома. Ты увидишь непременно Кая Цезаря; береги твое сердце, Аврелия! Кай Цезарь — ужасный плут; одна только я в него не влюбилась; он величав, строен, у него прелестные глаза, полные огня… он так хорошо говорит, что заслушаешься невольно и в восторг придешь, даже когда речь идет о самых скучных предметах. Теперь я надену убор на Катуальду. Погляди, Аврелия, — и Катуальда стала хорошенькой.