Чтоб избежать лишних расходов, Котта не отдал своих детей в школу и не нанимал им педагогов, а купил Аминандра, который был ровесником Квинта Аврелия и больше забавлял его, нежели учил. Котта довольствовался тем, что раб научил его сына, уже почти взрослого, грамоте и счетоводству. Превратив учителя в оруженосца, он его послал с Квинтом в Рим к своему брату Марку. Дядя дал племяннику место в легионе, которым командовал, и взял с собою на север, в так называемую Цизальпинскую Галлию около реки По, усмирять дикарей.
Через два года Квинт возвратился с богатою добычею, подарил отцу Бербикса и Катуальду, взятых в плен при помощи Аминандра, и был отпущен снова в Рим, продолжать служебную карьеру.
Аминандр сделался учителем Аврелии. В часы досуга молодой человек учил Катуальду и Барилла.
Проведав об этом, господин запретил Катуальде учиться, но Бариллу позволил, чтоб сделать из него для себя чтеца и писца, потому что сам стал слаб глазами.
Котте не нравился характер Аминандра — пылкий, горделивый и неустрашимый с примесью хитрости и насмешливости. Барилл, напротив, ему полюбился; веселый, говорливый, но в то же время робкий и кроткий ребенок, купленный за бесценок трех лет я поэтому не помнивший ни родины, ни свободы, о которых постоянно мечтал Аминандр. Сириец забавлял сначала господина, а потом сделался его любимцем, следовательно, самым несчастным мучеником из всей дворни.
Аврелия выросла; Барилл сделался хорошим чтецом и счетоводом; Аминандр был лишним в доме.
Котта, не задумываясь, продал сначала его жену своему соседу, а потом его.
Так поступали тогда все практические, расчетливые хозяева; кто этого не делал, того называли идеалистом, плохим господином, даже глупцом. Куда по случайности перепродажи попадет существо, имеющее разум и душу, Котте и ему подобным не было ни какого дела до этого.
Бербикс, привезенный из Галлии взрослым, не помирился с рабством, как и Аминандр, но у образованного спартанца сильная воля сдерживала порывы горя, тогда как дикий галл предался с отчаяния пьянству и буйству, несмотря ни на какие побои.
Единственным его утешением была страсть к лошадям, он был превосходным кучером; любя все ломать и разрушать, чтоб доказать свою силу, он охотно рубил дрова и перетаскивал тяжести.
Отчаянный драчун и ругатель с равными, при господине он был молчалив и апатичен. Он весело правил лошадьми, отправляясь в Рим, где, он был уверен, его ждут всевозможные, дозволенные и недозволенные, удовольствия.
Во второй фуре, с виду вполне похожей на первую, ехала Аврелия. У ее ног сидели нумидиец Дабар, правивший лошадьми, и толстая судомойка Мелисса, зевавшая от скуки без дела, не интересовавшаяся ничем видимым или слышанным и однообразно отвечавшая госпоже на все ее заговариванья: «да», «нет», «пожалуй» и т. д. в этом роде. Аврелия завидовала отцу, имевшему разговорчивого невольника, и жалела о Катуальде, хоть и рада была улучшению жребия своей подруги.
За этими хозяйскими экипажами следовала еще повозка, нагруженная пожитками и провизией, так как в те времена в гостиницах редко можно было достать скоро хорошую пищу, а по случаю смерти Суллы в Рим ехало так много народа с юга, что и ничего, ни съестного ни ночлега, нельзя было надеяться найти, даже за дорогую цену; этого же последнего условия путешествия скупой старик старался, как только можно, избегать. Он решил, что он и дочь его будут спать в повозках на постланных ночью тюфяках, а рабы, как хотят, на земле. Для пищи были взяты мешки с бобами, горохом и ячною крупой, кувшины с вином и маслом, немного изюму, яблок, кореньев для приправы и клетка с курами.
Надо было ехать торопливо, чтоб успеть попасть на похороны.
Сулла умер в своем поместье близ города Путеоли, к северу от Неаполя. Котта мог, заехав туда, следовать до самого Рима за процессией, но предпочел ехать чрез Капую, чтоб не попасть в многолюдное общество, что повело бы к лишним расходам; ему. хотелось издали постепенно нагонять процессию, присоединясь к ней не ближе, как под самым Римом, но забыв об этом в своей торопливости, он обогнал процессию, покуда ехал в объезд по кратчайшей дороге.
Кай Сервилий был знатоком человеческого сердца, как и всякий пожилых лет человек, испытавший много сладких и горьких превратностей в жизни. Он был прав, говоря Аврелии, что не только скучать, но и думать о нем ей будет некогда в Риме. Его слова сбылись даже прежде, нежели молодая девушка попала в столицу.
Расставшись со своим бывшим женихом, отвергшим ее напрасную попытку примирения, Аврелия во всю дорогу домой думала только о нем одном. Она нарочно шла медленнее обыкновенного, чтоб дать волю своему чувству безотрадной тоски о человеке, которого, ей казалось, она теперь полюбила всем сердцем.
Поздно!.. между ней и ее Сервилием разверзлась теперь бездна; все кончено!.. он приветливо, но твердо отослал ее и советовал найти себе мужа в другом. Что ей теперь делать? Она знает, что он непреклонен, что он вынесет все муки потерянного счастья, но не изменит своему слову: не полюбит ее никогда, Возвратить его любовь невозможно; можно только удержать то, что осталось от обломков разбитого ей самой счастья: его дружбу. Это можно сохранить только угождением ему.
В первую минуту Аврелия решила, что останется чистою девушкою с незапятнанною репутацией, как, по его словам, были все женщины из рода Аврелиев.
«Я сам этого желаю… выйди за небогатого, скромного человека», — припомнились ей его слова.
Может быть, она ему не угодит своим упорством; ее любовь, навязываемая ему, только раздражит и отдалит его совсем от нее.
Пока Аврелия шла домой, течение ее мыслей постепенно изменилось, склоняясь все более и более к убеждению, что надо пунктуально выполнить все предписания своего бывшего жениха.
Через час после ее возвращения ее отец торжественно въехал на двор на своей кляче и без всяких приключений слез у крыльца. Начались сборы в дорогу с такой суматохой и беготней, что Аврелии, действительно, пришлось забыть свою печаль.
Мелочи ежедневной жизни часто служат человеку сильным противодействием и защитой от всякой горести; он, для самого себя незаметно, развлекается этими пустяками.
Всегдашняя боязнь гнева отца усилила действие этих мелочей: Аврелия ревностно занялась исполнением всех его приказаний, с одной стороны, ей руководило желание, обидев одного любимого человека, оправдать себя хоть немного перед своей совестью угождением другому; с другой стороны, к этому примешалось весьма понятное желание молодой особы видеть свет. Аврелия легла спать до того усталою после целого дня горя, целой ночи, проведенной без сна, и целого дня хлопот, что вся ее печаль, все думы наконец исчезли, подчинившись влиянию физического утомления. Молодые, здоровые силы взяли верх над страданьем. Ей ничего не приснилось, ничто ее не обеспокоило, пока отец не прислал рабыню будить ее на рассвете.
Повозка тронулась. Аврелия нигде не была, кроме своего поместья, владений Сервилия и Нолы, куда ездила только три раза. Пред ней раскинулись один за другим живописные ландшафты. То въезжала она в темный, густой лес, полный мирт, кедров, дубов, буков, сосен и других деревьев, перевитых и перепутанных между собою диким виноградом, плющом, жимолостью и другими вьющимися растениями, между которыми белелись скромные, душистые цветы дикой повилики из породы ипомей.
То расстилалась долина с колючими кактусами, растущими по канавам, с одинокими тополями и дикой маслиной, со стадами, пасущимися на тучной траве, пестреющей цветами.
Вдали на холмах виднелись развалины какого-нибудь храма или целого города, разрушенного неприятелем еще во времена Аннибала, развалины, поросшие мхом и деревьями, с двумя-тремя башнями или колоннами, до сих пор гордо стоящими среди всеобщего разрушения.