— Как это едят? — спросила она простодушно, — ложкой или руками?
— Как будет тебе угодно, госпожа.
— Ах, какое вкусное тесто! — воскликнула она через минуту.
— Это не тесто, а рыба.
— Рыба?
— Так точно: рубленая осетрина.
После рыбы она принялась есть артишоки не с того конца и уколола себе язык.
— Что это, вареные розы?
— Артишоки, госпожа.
— Отчего же их не разжуешь?
— Да это не кушают.
Дворецкий объяснил ей, как надо есть незнакомые деликатесы.
— Мне один благородный человек говорил, что у вас даже предметы домашнего обихода не такие, как в Ноле; я вижу, что это правда.
— Не могу знать, госпожа.
Аврелия встала из-за стола.
— Здесь есть книги, госпожа, сказал дворецкий, — потрудись побыть здесь; твоя тетушка уже уведомлена о твоем приезде и сейчас выйдет; здесь есть рисунки; надеюсь, что ты не соскучишься.
— Я никогда не скучаю.
Дворецкий и рабы ушли, оставив Аврелию делать, что ей угодно. Она осмотрела вазы и статуи, украшавшие комнату; потрогала толстую драпировку, чтоб решить, деревянная она или матерчатая.
Из-за одной статуи выскочило существо, похожее на человека, но маленькое, безобразное, покрытое шерстью, и стало кривляться, дразня Аврелию яблоком, которое имело в руках; оно пищало и шипело.
«Это, верно, тот самый дух, что просил есть, — подумала провинциалка, — у нас приносят Ларам в жертву кашу, а тут — яблоки… как странно!»
Гримасник прыгнул к ней на плечо, погладил по голове и исчез за статуей, прежде чем она успела вскрикнуть.
В комнату вошло теперь другое существо, похожее на ягненка, с курчавою, белою шерстью, и стало ласково прыгать около изумленной девушки. Она его погладила.
Гримасник снова выскочил и начал валяться по полу, играя с ягненком.
— Правду мне говорил Сервилий, — подумала девушка, — здесь и животные-то не такие, как у нас: у этого ягненка нет копыт.
Странный, нечеловеческий голос опять засвистал и стал декламировать стихи.
«Кто это говорит и где? — думала Аврелия, — загадка следует за загадкой… что это за странный мальчик? нос у него приплюснутый, зубы острые, руки длинные, шерсть на теле заменяет одежду… неужели у тетушки такой безобразный сын? дядюшка, верно, его оттолкнул ногой при рождении и сделал рабом… ах, какой гадкий!.. этого не может быть!.. это, верно, невольничий ребенок… отчего же он здесь, а не в кухне?.. говорят, что где-то живут низкорослые, безобразные люди — пигмеи; это пигмей, вот что!.. кто же он? тетушкин слуга или шут?»
Оставаясь одна, Аврелия неизвестно до какого абсурда могла бы додуматься, глядя на играющих животных, только не до той простой истины, что это обезьяна и пудель, потому что о первых даже не слыхала, а собак привыкла видеть только как огромных дворовых псов на цепях.
Прекрасная мозаическая дверь из жилых комнат отворилась с приятным звуком, и в атриум вошла сорокалетняя матрона с двумя молодыми, хорошенькими девушками.
Помня неудачную встречу дядюшки, Аврелия не кинулась в объятия пришедших, а вопросительно взглянула на них.
— Здравствуй, милая Аврелия, — сказала матрона, — я — твоя тетка.
— Привет тебе, тетушка, да хранят тебя боги!
— Да хранят они и тебя, дитя мое!
Тетка величественно подошла и поцеловала в лоб племянницу.
— Вот это твои кузины, Марция и Клелия.
Девушки поцеловали свою гостью с величавостью, похожею на манеру их матери.
Матрона легла на кушетку, указав Аврелии кресло, стоявшее подле; сестры уселись также.
— Как твое здоровье? — начала тетка.
— Хвала богам, тетушка; а твое как?
— Я здорова.
Разговор не клеился.
— Отчего ты такая робкая? — спросила тетка, поняв, что Аврелия не умеет ее занимать разговором.
— Я не знаю… а дядюшка здоров?
— Здоров.
— А мой брат?
— Все, все здоровы.
Опять вышла пауза.
Гримасник выручил из затруднения и хозяйку и гостью, вспрыгнув к первой без церемоний на колени и ласкаясь с мурлыканьем и свистом, на который отозвался из какого-то дальнего угла нечеловеческий голос.
— Кто это, тетушка? — спросила Аврелия.
— Мой любимец, Драчун.
— Если он драчун, за что же ты его любишь?
— Он очень ласков.
— Драчун — его имя, — пояснила Марция.
— А чей он сын? — спросила Аврелия.
— Дитя мое, ты, верно, никогда не видела обезьян? — спросила тетка улыбаясь.
— Обезьян?.. а это что такое?
— Это не человек моя милая, а животное, как собака, как вон тот плут — Дамма.
— А это собака?
— Конечно.
— Я думала, что ягненок, и удивилась; у него нет копыт.
— Есть собаки огромные, есть и крошечные; ты и собак не видела никогда?
— Собаки у нас есть, но не такие… что же она не лает?
— Она лает только на чужих; Биас, конечно, на нее прикрикнул, когда она сюда входила; оттого она и не лаяла на тебя.
— Как у вас тут все необыкновенно, тетушка! эту собаку зовут Дамма… у нас есть кот Дамка… я Не знала, что и собак так можно звать.
— У кого ты училась, моя милая? — с оттенком грусти, ласково спросила тетка.
— У гладиатора, тетушка, — без запинки ответила Аврелия, уже несколько ободренная лаской родственницы.
— У гладиатора! — вскричали в один голос тетка и кузины.
— Это Аминандр; он теперь здесь, я его встретила… он говорил мне, что…
— Ты говорила с гладиатором! — вскричала тетка, всплеснув руками.
— С гладиатором! — точно эхо, повторили девушки.
— Он мой учитель, — сказала Аврелия.
— Не понимаю ничего, что ты говоришь, моя милая, — ответила тетка, — или у вас люди ходят кверху ногами и зовут черное белым, как, говорят, водится под землей, на антиподах, или ты сама не знаешь, с кем ты встретилась… дочь сенатора и гладиатор.
— Он тогда не был гладиатором, тетушка; батюшка его продал…
— За что?
— Ни за что… без вины… потому что он стал не нужен…
— В гладиаторы без вины?
— Нет, в каменоломню, а оттуда…
— Это другое дело, мой друг.
— Без всякой вины, тетушка.
— Чему же он тебя учил?
— Грамоте, считать, петь, говорить стихи, мифологии, философии Аристотеля…
— А музыке?
— Батюшка не позволил; он считает это неприличным для знатной женщины.
— Бедная, милая дикарочка! — сказала Цецилия и поцеловала племянницу. — Я дам тебе полезный совет, мой друг: если ты встретишь еще раз твоего учителя, то не говори с ним.
— Отчего же?
— Это слишком долго объяснять, дочери сенатора нельзя говорить с бойцом из цирка, особенно на улице.
— Я исполню твой совет.
— Дети, возьмите кузину в сад и покажите ей все!
Матрона ушла в свою комнату; Аврелия пошла за сестрами.
— Кто это говорит? — спросила она.
— Вот этот болтун, — ответила Клелия, показывая пеструю птицу в роскошной клетке.
— Ах, какой странный петух! — воскликнула провинциалка.
Девушки не были так деликатны, как их мать, им казалась забавною простота двоюродной сестры.
— Нам его отец из Африки привез, — сказала Марция.
— Отчего же он говорит?
— Так угодно богам.
— Ты не видела, Аврелия, фазанов, павлинов, лебедей? — спросила Клелия.
— Павлина видела… мраморного.
— Пойдем в сад, мы все это тебе покажем.
В саду Аврелия сочла индийского петуха, птицу в то время еще редкую в Европе, за павлина; лебедя назвала гусем; о фазане спросила, не Феникс ли это; маленького негра сочла за обезьяну.
Кузины втайне подсмеивались и не выводили бедную девушку из ее заблуждений, с самым серьезным видом рассказывали ей всякую небывальщину, например, что красный нос индийского петуха по ночам светится, что статуя Нептуна над фонтаном иногда сама собою повертывается и кивает головою, и т. п. Аврелия всему этому верила.
— Я вас стесняю, сестрицы, — сказала она, — я готова прясть с вами и шить, я уже все видела.