Она любила своего жениха, но беспрекословно пошла бы за другого по воле родительской; удовольствовалась бы лачужкой, если б судьба отняла у нее дворец; любя Фабия, она кокетничала и принимала невинные подарки и комплименты от Лентула; она жила изо дня в день, не размышляя о своем будущем. Отец и мать, любящие ее, велят ей приносить богам жертвы и молиться, — она и молится — не слепо веря в этих богов, не отрицая их.
Лентул ввел Аврелию в храм. Прохлада под каменными сводами отрадно подействовала на усталую девушку, а сумрак, царивший там, навеял мечты на ее душу, приготовленную к этому с младенчества однообразною жизнью в деревне и возбужденную до экстаза невиданными ей диковинами столицы.
— Дух великого героя помогает молодым людям, впервые едущим на войну, — тихо говорил Лентул, — он укрепляет их энергию и возбуждает храбрость; он помогает и старым сенаторам, служащим своему отечеству мудрым правлением.
— Да, Курций — великий герой! — вздохнула Аврелия.
— Он был молод, когда умер, — заметил жрец, лукаво взглянув на стройные фигуры Лентула и его спутницы, предполагая в них жениха и невесту, — дух его помогает и в делах любви.
Аврелия заметила у жертвенника фигуру коленопреклоненного человека, который, по-видимому, горячо молился, то обнимая пьедестал статуи, то простираясь ниц перед ней.
Он встал и пошел к выходу, но, как бы нечаянно увидев Лентула, бросился ему на шею и истерически зарыдал.
— Флавий, что случилось?
— Я должен бежать, как бежал из Риноцеры… она скоро будет здесь… и он с нею… бегу в Неаполь…
— О, бедный, друг!
Незнакомец с испугом взглянул На Аврелию, задрожавшую всем телом от этого взгляда, она узнала красавца, предмет ее мечты, поднявшего гвоздь на дороге.
— Она тебя не выдаст; это девушка с добрым сердцем, — успокоительно сказал Лентул.
— Флавий, мне жаль тебя; я знаю причину твоих страданий и сочувствую тебе, — сказала Аврелия.
— Мало сочувствующих мне, — ответил незнакомец.
— Если ты приедешь в Риноцеру к Фламинию, я буду там… мы увидимся… не зайдешь ли ты в дом моего отца? Он не друг, но и не враг Фламиния.
— Непременно зайду; но не говори ему моего имени… ах, оно носит пятно клеветы!
Он закутался с головою в свою тогу и выскользнул из храма.
Вечером молодые девушки, еще не отдохнувшие после своих прогулок, сидели в комнате Клелии.
Этой последней вздумалось скучать.
У нее болела голова от ходьбы в жаркую пору дня; обложив голову мокрыми полотенцами, Клелия жаловалась на то, что все выходит не по ее желанию: Росция слишком скоро ушла после обеда, не захотев поболтать с нею; Фабий не сумел отбить у другого покупателя крошечную собачку, которая ей понравилась; у нее сломался новый веер; мама не хочет взять ее завтра в цирк, говоря, что она еще слишком молода, чтоб видеть терзание преступника, отданного медведю.
Она дулась и капризничала.
Аврелия молча сидела на кресле у окна, с неловкостью обмахиваясь веером, действовать которым не привыкла.
— Аврелия, ты все бьешь себя по носу! — усмехнулась Марция, евшая с удовольствием виноград, лежа на кушетке около Клелии.
— Я этого не замечаю, — отозвалась Аврелия.
— Какие вы обе сегодня надутые! — продолжала весталка, — зачем вы ходите до такого утомления?
— Марция, — сказала Аврелия, — дай мне какую-нибудь книгу!
— Вот мило! я сегодня целое утро читала маме в отсутствие Росции, а теперь буду слушать твое чтение или тосковать, видя, как одна читает, а другая ноет.
— Ах, какая скука! — воскликнула Клелия, лениво зевая.
— Марция, — сказала Аврелия, — поучи меня играть на лире.
— Я не играю, это запрещено весталкам.
— Ну, рисовать.
— Какая ты странная, кузина! разве можно выучиться рисовать сразу, на это надо годы.
— Так нарисуй мне что-нибудь.
— Это могу.
— Ее и Лентула! — вмешалась Клелия, повеселев, — нарисуй, как они вдвоем сидели в беседке.
— Не в беседке, Марция, — возразила Аврелия, — нарисуй, если можешь, внутренность храма Курция… я и Лентул говорим со жрецом, а пред статуей, обнимая ее пьедестал, молится молодой человек.
— Разве там был кто-нибудь кроме вас? — спросила Клелия.
— Да, — тихо сказала Аврелия, покраснев и смутившись.
Марция достала краски и папирус и принялась искусно рисовать миниатюру.
Клелия спрыгнула с кушетки, далеко швырнув мокрое полотенце; ее хандра миновала точно от волшебства. Она обняла Аврелию и тихо шепнула: — Он?
— Да.
— Тот самый?
— Уверяю тебя.
— Скажи мне его имя… я знаю всю знатную молодежь, одних в лицо, других по слухам.
— Не могу.
— Глупости! какова его наружность?
— Он похож на статую Курция, у него средний рост, голубые глаза, темные, но не совсем черные волосы, нежный цвет лица.
— Это общие приметы; я знаю многих таких юношей. Мой Фабий также похож на Курция.
— Он совсем не похож на Фабия, нет, нет!.. твой Фабий весел и богат, а тот беден и несчастен…
— Отчего?
— Его имя опозорено.
— Вот приключение! — захохотала Клелия — полюбить, неизвестно кого, потом узнать, что он опозорен!.. да я первая отвернулась бы от такой любви!
— А я нет… Клелия, я его еще больше, еще сильнее полюбила!.. я превозмогу все искушения!
— Жаль мне тебя, кузина. Из патрициев опозорен мотовством Фламиний, Катилина за разные мошенничества, но они не скрывают своих имен, а больше никто теперь не изгнан из порядочного общества. Почему ты не можешь открыть этого имени?
— Я клялась.
— Дошло и до этого!.. поздравляю!
Рисунок Марции был готов.
— Марция, благодарю тебя от всего сердца! — вскричала Аврелия, целуя весталку, — я зашью это в тряпочку и буду носить на груди вместе с изображением моей матери. Еще одна просьба: если б под этим подписать что-нибудь!..
— Стихи? — спросила Марция.
— Прелестно!.. ты умеешь их сочинять?
— Умею.
— Хоть какие-нибудь нескладные, все равно, только…
— Страстные!.. он на нее взглянул, а она растаяла, — договорила Клелия.
Марция, не задумываясь, написала экспромт:
От Марции Аврелианы подарено Аврелии в знак дружбы.
Аврелия покрыла поцелуями рисунок, казавшийся ей чрезвычайно верным натуре, благодаря разыгравшемуся воображению, и спрятала его к себе на груди.
Глава XXXIII
Дикарь и медведь
Цирки древних римлян были устройством похожи на наши, только всегда были очень обширны. Здание, замечательное в этом роде, есть до ныне сохранившийся в Риме так называемый Колизей, выстроенный в эпоху императоров. В эпоху же нашего рассказа в Риме еще не было каменных зданий для театра и цирка; для этой цели всегда строили деревянные балаганы, более или менее обширные, простые или роскошные, судя по тому, для каких представлений и для какой публики они назначались.
До Пунических войн игры и спектакли давались обыкновенно на частные средства ради славы, но впоследствии город принял на себя эти издержки. Платы за вход в театр или цирк не полагалось.
Римляне этой эпохи уже были большими охотниками до зрелищ, но их вкус в этом роде удовольствий был далеко ниже греческого.
Комические творения Плавта и Теренция уступают Аристофану, а трагедия была до того плоха, что до нас почти ничего не дошло из нее, кроме ничтожных отрывков, являющих скорее слепое подражание Софоклу и Эврипиду, нежели самостоятельную литературу.
Причина этого весьма проста: в Греции трудились для театра лучшие люди государства, тогда как в Риме это считалось низким занятием, годным только для рабов и отпущенников, ради пропитания; для свободных граждан оно было даже положительно запрещено законом.