Только что были отправлены письма в деревню, как в апартаменты старого Котты вошел Биас и почтительно, с низкими поклонами, доложил, что ланиста, т. е. содержатель труппы гладиаторов, покорнейше просит почтенного Тита Аврелия продать ему Бербикса за какую угодно цену.
Старик сначала заупрямился, под влиянием своей злобы на кучера и желания отколотить его за подвиги в цирке, но, когда узнал, что дают с первого слова двадцать тысяч сестерций, сказал, что обдумает это на досуге.
Биас пошел к двери.
— Постой, раб! — вскричал скупой старик, — за двадцать пять продам… нет, за двадцать семь… тридцать…
Глаза его засверкали от мысли о наживе, он весь затрясся, как в лихорадке.
— Сорок! — вскричал он.
— Не дадут, господин, — возразил Биас.
— За такой товар-то не дадут?!.. если б ты был мой, я бы тебя палкой!.. не дадут… Бербикс — и кучер, и дровосек, и палач, он послушный и здоровый невольник; бей его, сколько хочешь, не застонет и не захворает…
Он не хуже опытного купца расхваливал свой товар, наконец, вскочил с постели, на которую уже было улегся, и, нервно ломая свои руки до того, что они хрустели, велел привести покупателя. У них дело дошло чуть не до ссоры; наконец, порешили на тридцати двух тысячах, и галл был продан.
Продать в гладиаторы без вины можно было только невольника низшего сорта, т. е. не ученого в школе и не благородного происхождения. Галл при продаже сам заявил о своем согласии с радостью и вступил в новую должность.
Лошади, везшие повозку с провизией, не имели при себе кучера; они смирно везли кладь, хорошо приученные к этому, будучи привязаны на длинной веревке к повозке, в которой ехала Аврелия.
Бербикс был продан; Дабар отправлен с письмом без приказания возвратиться; Барилл не умел править лошадьми.
Котта очутился в затруднении, где ему взять кучера.
В сопровождении своего брата он побывал на невольничьем рынке, но никого не купил, потому что хорошие кучера были, по его мнению, дороги, а дешевого, за которого не ручался продавец, он не решился взять, боясь, что он опрокинет повозку.
Брат выручил его из затруднения, посоветовав доехать в Неаполь морем, и даром давал ему свою галеру.
Сердце Аврелии заныло, когда она узнала через три дня, что отъезд в деревню решен не дальше как завтра, хоть и не удивилась этому, потому что решения ее отца всегда были внезапны; Тит Аврелий как будто нарочно придумывал именно то, чего меньше всего ожидали.
На женской половине в этот день было много гостей. В числе их была Семпрония Тибулла, жена Квинта Аврелия, Теренция, жена Цицерона, несколько молодых девушек и молодых мужчин, между которыми были Фабий, жених Клелии, некто Октавий из небогатого, но знатного рода, и Лентул, неизбежный член всех веселых собраний.
Первые дни траура уже кончились; можно было позволять себе в обществе некоторые веселые вольности; так, например, Цецилия приказала сыграть домашнему оркестру марш перед появлением в столовой за обедом огромной рыбы, блюдо под которой внесли с трудом четыре невольника, — до того оно было обременено, кроме самого жаркого, массой всевозможной приправы.
Росция прочла поэму своего сочинения и спела песню, импровизируя в стихах похвалу гостям и хозяйке.
Около Цецилии, на ее ложе, лежала обезьяна вместе с пуделем, забавляя находившихся вблизи гостей смешными гримасами; она возилась с собакой, отнимая у нее куски, наложенные, как и у людей, на серебряную тарелку. Попугая также не забыли, он ходил свободно по столу, садился к гостям на плечи и говорил вытверженные фразы вроде: здравствуй, будь здоров и др., отвечая часто невпопад, к общему смеху, и декламируя стихи.
Аврелия заметила долгий, пристальный взгляд, устремленный на нее молодым Октавием, и ей стало как то безотчетно грустно. Он говорил с Фабием, очевидно, про нее.
Эта грусть сменилась в сердце молодой девушки досадой; если б было можно, она убежала бы из-за стола и заперлась на все остальное время дня в своей комнате.
Вдруг у нее явилось смелое решение идти во что бы то ни стало против всего и всех и добиться своей цели, — помочь тому, кого полюбило ее сердце, погубить Мертвую Голову.
В дамском обществе мужчины не пили много; поэтому они не остались за столом после десерта, а присоединились к обществу, которое скоро разбрелось в разные стороны по огромному тенистому саду.
Лентул не упускал из вида Аврелию; ничего не было удивительного в том, что он беспрестанно попадался ей на глаза, куда бы и с кем бы она ни шла.
Улучив удобную минуту, она поманила его за собой; они пришли в отдаленную часть сада, по ту. сторону пруда.
— Флавий в Риме? — спросила Аврелия шепотом.
— Не знаю, — ответил Лентул, — а что?
— Лентул, я решилась…
— Быть героиней, спасительницей Рима от Мертвой Головы?.. да иначе ты и не могла поступить, потому что боги определили тебе эту честь, благородная, прекрасная Аврелия Аврелиана.
— Лентул, я люблю Флавия. Я хотела бы… я завтра отсюда еду в деревню… я превозмогу все искушения… не буду верить никаким клеветам… но еще я хотела бы…
Аврелия говорила бессвязно, дрожа всем телом.
— Что-нибудь ему сказать?
— Да.
— Приходи после ужина в киоск, что на берегу около фонтана; я там буду, если не найду Флавия в городе, ты свободно можешь все доверить мне.
— А если найдешь его? — спросила она, замирая от волнения.
— Приведу с собой.
— Лентул, я хочу спросить тебя еще об одном…
— Говори, говори, Аврелия, верь в мою честность и искренность!.. я друг Флавия и честный гражданин Рима.
— Я вполне тебе верю. Ты меня ужасно напугал. Я почти все эти ночи не спала. Батюшка был очень бледен, поэтому, мне показалось. что он… скажи мне, нет ли какого-нибудь признака, по которому можно бы отличить Мертвую Голову, принявшего чужой вид, от настоящего человека?
Лентул помолчал несколько времени, соображая, что бы такое ему придумать.
— Есть один признак… очень верный, — наконец ответил он, с трудом удерживаясь от смеха.
— Ах, скажи, скажи!
— Если ты сомневаешься, Аврелия, что с тобой говорит не настоящий человек, а оборотень, то попроси его произнести такую формулу заклинания: «Оглянусь, повернусь, на восток обращусь, тьфу, тьфу! да будет нос на груди, губы на затылке!»
— Что же от этого произойдет?
— Чародей не может выговорить этого заклинания, если ты при этом будешь повторять: «Горгона-Медуза, Медуза-Горгона, обрати его в камень!»
— Он окаменеет?
— Он исчезнет.
— А если не согласится проговорить заклинание?
— Верный признак, что это Мертвая Голова.
— Но если он явится мне под видом батюшки? я не могу его об этом просить. Вариний, наш сосед, согласится: Сервилий согласится; Барилл… но батюшка… ведь за одно слово подобной просьбы он меня прибьет!.. нет ли еще признаков?
— Говорят, что у него бывает пятно крови на левом рукаве, ноготь указательного пальца левой руки длиннее прочих, а рука порезана. Если же ты его спросишь, отчего у него порезана рука, а в эту минуту залает собака, запоет петух или кто-нибудь чихнет, то… беги от него скорее без всякого заклинания.
— Какой ты умный человек!.. удивительно!.. ты все, все знаешь.
Глава XXXV. Жертва чуть не спаслась
Когда все после ужина разошлись по спальням, Аврелия долго ходила взад и вперед по своей комнате, сняв обувь, чтоб кузины, не слыша ее шагов, думали, что она уже спит. Она с напряженным вниманием прислушивалась к постепенно замолкавшему шуму в доме, ни мало не думая о поступке, замышляемом ей. Роль погубительницы злодея и спасительницы Флавия поглотила все ее мечты.
Наконец все утихло в доме.
Аврелия теперь знала прямую дорогу в сад, — через окно: она вылезла и торопливо пошла к киоску, чуть дыша от радостного волнения.
— Там он, непременно он! — думала она.
Ей казалось, что она не идет, а летит по воздуху, и не в беседку, а на самый Олимп.