— Сначала ранен ножом, а потом прикончен дубиной, — повествовал один.
— Не убит, а слег в постель, — перебивал другой, — это я от Флорианы слышал.
— Умер после полудня, — заявлял третий.
Все шумели.
— Барилл ходил к Амизе…
— Кай Сервилий думал, что к Люцилле; обе белокурые…
— Застал в кухне…
— Подрались…
— Пусти же, Рамес, отдать последний долг нашему благодетелю!
Все эти возгласы, один другой перебивая, сливались в гул, подобный крикам осаждающих.
Люцилла глядела в окошко и хохотала, не понимая, как и все, причины этих новых сплетен.
— Пустите, пустите меня! — прокричала Аврелия, вбежав на двор; за ней гналась Катуальда, напрасно стараясь остановить ее.
— Я оклеветана!.. Сервилий болен!.. он умирает!.. пустите!.. пустите!.. раздавались вопли несчастной девушки.
Толпа расступилась; Аврелия вбежала в сени, но дальше Рамес не пустил и ее.
Осаждающие заговорили о ней.
— Аврелия, его невеста.
— Она помешалась… волосы растрепаны… распущены…
— Он умер оттого, что она его выгнала.
— Она его выгнала, потому что дала слово другому, в Риме.
— Знаю — Лентулу.
— Неправда — Фламинию.
— И не Фламинию, а Флавию.
— А я достоверно знаю, что Лентулу; он вчера приезжал. — Это Лентул Сура.
— Нет, не Сура, а Лентул Нобильор, родственник Кая Сервилия.
— Это Флавий-Флакк… Флориана о нем слышала от самой Аврелии; он друг Фламиния.
— А я слышал от Вариния, что Фульвий Флакк.
— Братцы, она совсем не помешана; я вчера с нею говорил; она притворилась помешанною.
— Зачем?
— Чтоб Сервилий отказался.
К крикам снаружи примешивались крики изнутри дома. Рамес не пускал Аврелию, не слушая ее воплей. Люцилла сбежала вниз.
— Пусти ее, раб! — строго произнесла она.
Рамес вздрогнул при сверкании ее гневных очей и выбежал опять на крыльцо.
Оставив Аврелию с Катуальдой, Люцилла смело вошла в спальню своего патрона, не стесняясь тем, что он был в постели.
— Кай Сервилий, — мрачно сказала она тоном, каким говорит судья с преступником, — ты часто обвиняешь меня в непристойности поведения… теперь безобразие твоего поведения хуже всего, что добрые люди могли от тебя ожидать!.. толпа грозит разнести весь дом в щепки, а ты равнодушно валяешься… ты веришь клевете на твою невесту после слов гнусного изменника-раба!.. хорошо это?
— Ступай вон, Люцилла! — ответил он, продолжая лежать, отвернув лицо к стене.
— Поэт! — насмешливо сказала Люцилла, — мои слова оправдались даже скорее, чем я ожидала. На твоем форуме разверзлась бездна, а ты, красноречивый, бородатый Курций, вовсе не намерен замкнуть ее твоим самопожертвованием… ха, ха, ха!
— Ступай вон!
— Ты не умеешь любить, Кай Сервилий! ах, есть ли на свете клевета на любимого мной человека, которой я поверю, есть ли на свете гнусный обманщик, лицемер, сикофант, которому я поверю, которому я позволю очернить существо, любимое моим сердцем, есть ли, наконец, даже проступок, которого я не прощу моему милому, моему избраннику? нет, нет, нет!.. ты не умеешь любить, Кай Сервилий!.. нет того средства, которое я не употребила бы для спасения моего избранника; нет той жертвы, которую я не принесла бы ему; нет ничего, что я не испробовала бы, пока есть хоть искра надежды подать руку помощи человеку, упавшему в бездну, пока еще можно спасти, исправить его.
— Люцилла, я уже сказал тебе еще утром, что решился умереть, если Аврелия, это чистое существо, может быть способною к злословию, то… кто же добродетелен?! ступай вон!
— Аврелия пришла к тебе; она просит позволения видеть тебя и объясниться. О, Кай Сервилий, все это ложь.
Она отворила дверь и ввела за руку бледную, трепещущую Аврелию. Катуальда также вошла.
Аврелия упала на колени у порога двери.
— Сервилий… одно слово, — простонала она.
Услышав ее голос, Нобильор встал и тихо проговорил:
— Не ты, а я должен сказать это слово. — Лицемерка!
— Даже тираны позволяют своим жертвам сказать слово в свою защиту, — сказала Люцилла, — я презираю тебя, Кай Сервилий!.. ты сам лицемер; ты трус; ты говоришь и пишешь одно, а делаешь другое!
— Плюю на твое презрение, безнравственная прелестница, безбожница, ты развратила Аврелию.
— Сервилий, — сказала Аврелия рыдая, — прости меня!.. я думала… думала… что это не ты… что это оборотень… я не видела, как ты пришел к нам; не видела, как ушел… кровь на левой руке… собака залаяла…
— Что за глупости ты говоришь? оборотень, собака…
Любовь начала одолевать гнев в сердце доброго помещика; он продолжал больше с грустью, нежели с гневом:
— Аврелия, ты сказала мне, что не любишь меня; я отказался от твоей руки и просил тебя позволить мне быть только твоим другом и защитником до замужества, потому что твой отец сурово обращается с тобою. Чем заслужил я твое презрение, разве я виноват, что стар для тебя, разве я виноват, что моя наружность кажется тебе смешною? я не считал тебя за девушку, способную на злословие и лицемерие. Я не поверил бы доносу на тебя, если б оказался доносчиком кто бы ни было другой… но это — Барилл, которого я знаю с его детства как честного человека, никогда не лгавшего. Его донос разъяснил мне всю странность твоего поступка со мной в саду. Ты не хочешь даже моей дружбы!.. иди же за твоего Лентула или Фламиния, — кто он, не знаю, за мота, негодяя, фальшивого ласкателя!.. с этой минуты я чужой для тебя, совсем чужой… иди вон из моего дома!
Он прошел мимо Аврелии на крыльцо. Люцилла пошла за ним. Толпа все еще не расходилась.
— Друзья, — сказал Нобильор громким голосом, — уйдите, я жив.
Крики радости встретили появление всеми любимого помещика.
На двор вошла Мелхола со своими рабами.
— Еврейка, жидовка! — закричали многие, — чего ей тут надо?
— Я могу помочь вам, добрые люди, выйти из вашей всеобщей путаницы, — сказала Мелхола.
— Или поможешь еще больше запутаться, — насмешливо возразил ей один из присутствовавших.
— Не от тебя ли все это вышло?! — прибавил другой.
— Помощница контрабандистов, укрывательница разбойников! — оглушили Мелхолу возгласы со всех сторон.
— Клиентка Мертвой Головы! — провизжал Вариний.
— Благородная Люцилла, — сказала Мелхола, стараясь протиснуться к крыльцу, — прикажи им…
— Мелхола и Люцилла! — взвизгнул Вариний, — сосед, сосед Сервилий!.. твоя воспитанница и эта жидовка…
— Стакнулись… подкупили Барилла! — перебила Флориана.
— Барилла подкупить нельзя, — возразил Петрей.
— Нет, можно, — сказала Флориана.
— Вот, где корень зла! — загудели все.
— Ступай с моего двора, ростовщица! — вскричал Нобильор гневно.
— Кай Сервилий, — сказала Люцилла, — она, я уверена, все нам объяснит… она одна…
— Молчи! дочь Семпрония и жидовка!.. какое неприличие! — перебил Нобильор еще сердитее.
— Вон, жидовка, вон отсюда! здесь не просят взаймы! камнями ее, кольями, бейте! — закричали многие.
Мелхола убежала.
— Сосед, — сказал Вариний, — теперь мы поняли суть дела.
— Сплетники, бездельники! — воскликнула Люцилла, затопав ногами, обращаясь к Варинию и его жене, — прибавьте к вашим новостям еще один курьез: я скоро убегу из вашего скучного захолустья, несмотря ни на какие замки и затворы; убегу в какой бы ни было омут; провалюсь туда же, куда, по вашим словам, провалился Фламиний, — к мифическому страшилищу, не существующему на свете, — к Мертвой Голове!
Она плюнула и ушла в дом.
Аврелия сидела часа два в лазурном гроте и рыдала, не внимая никаким увещаниям Люциллы, Катуальды и всех десяти рабынь. Напрасно клялись они ей все разъяснить, узнать, уговаривали ее успокоиться и ждать, что будет дальше. Она была неутешна.
— Сервилий презирает меня! — повторяла она беспрестанно. — Сервилий не простит меня!
Толпа разошлась со двора. Стемнело.