— Диктатор, я сейчас напишу другое.
— Без тебя уж написано. Зачем ты отлучился из Рима без моего позволения? как смел ты преследовать дочь Котты без моего согласия?
— Эту мысль мне подал Фламиний… я полагал, что… и Ланасса… и Люцилла… и Аврелия… уж чересчур много ему одному достанется… приданое Аврелии…
— Ты хотел отсчитать на свою долю?! разве ты забыл один из главных пунктов кровавой клятвы? — никто не смеет ничего наживать без моего позволения. Фламиний может преследовать, кого хочет, потому что его должность — наживать деньги и передавать их нам. Другого приобретателя мне не надо. Ни ты, ни другой, никто да не посмеет волочиться за богатым приданым! забыв все прочие обязанности!.. Фламиний не имеет у нас другого дела, потому что глуп и труслив; он ни на что другое не годится, его должность — жениться, давать нам векселя, проигрывать все, и покидать жен, когда я ему прикажу. В чем твоя должность, Лентул, говори!
— Я поддерживатель твоих идей и проектов в Сенате и домах аристократии; я — охранитель твоей чести от злой молвы.
— Ничего другого ты не смеешь делать. Курий — шпион; Цетег и Габиний — палачи; у других — другие обязанности… только ни один из вас никогда не является на свой пост вовремя и не исполняет моих приказаний с надлежащею аккуратностью. Покушение Цетега на жизнь Великого Понтифекса не удалось.
Долго бранил Катилина Лентула, не смевшего ему возражать и оправдываться ни одним словом; потом он велел оседлать двух коней и ускакал вместе с ним, неизвестно куда.
Вскоре после их отправления на двор заброшенной усадьбы примчался во весь опор на взмыленном коне Фламиний и разбудил громким стуком в дверь только что задремавшую еврейку.
— Каин отверженный, Бездонная Бочка, это ты!.. — вскричала Мелхола, встречая неожиданного гостя.
— Где диктатор? — спросил юноша, вбегая в комнату.
— Провалился твой Вельзевул в свою геенну и четырехименный филистимлянин с ним.
— Разве Лентул здесь был?
— Был… был… натворил же он тут без тебя чудес и подвигов!.. а ты-то где пропадал, Бездонная Бочка? опять на тебе пурпур да золото… с каких небес эта манна свалилась?.. ведь от тебя не только мой отец, все отказались, как живые от мертвого. Кто рискнул бросить деньги в твою ненасытную пасть?
— Кто?.. гм!.. Ланасса.
— Отвратительный!.. милая, добрая девушка тоскует тут о тебе, тревожится, а ты… о, стыд!
— Ты денег больше не даешь, а диктатор требует, чтоб я их достал.
— Что ж ты не попросишь Люциллу поручиться за тебя? Я дала бы.
— А сколько она уж задолжала?
— Для ее капитала пустяки… два миллиона… ее отец привезет со своей претуры целый корабль серебра, которым славится Испания.
— Мелхола, — сказал Фламиний гордо, — когда я буду мужем Люциллы, я проживу ее приданое, но выманивать у нее теперь не буду… это единственный пункт, на котором я не боюсь даже проскрипций.
— Отчего?
— Сам не знаю отчего; не могу; я не могу ни оскорблять ее, ни обманывать… скорее решусь на всякую низость, но Люциллу обманывать не могу.
— Ты себе противоречишь, язычник: Ланасса, надеясь выйти за тебя…
— Люцилла знает все.
— Ваших странных отношений сам Соломон не понял бы. А если ее отец не отдаст тебе ее приданое?
— Я не знаю, что будет после, Мелхола… какое мне дело до моего будущего?! я уверен, что будет только стыд, горе, гибель!.. эх!.. будь, что суждено Роком!
Он с отчаяньем махнул рукою, сел к столу, положил локти и прижал свои холодные как лед руки к пылающему лицу. Для него настал один из самых мучительных и теперь, после сближения с Люциллой, один из нередких часов его беспорядочной жизни: час угрызений совести и сознания своей порочности.
— Зачем я спас Люциллу! — воскликнул он, — зачем коварная Росция сблизила меня с этим дивным существом, которое я влеку к погибели!.. странная девушка! я ей сказал то, чего не говорил ни одной красавице; я ей сказал, что убью ее, если мне прикажут; она ответила: убей.
Я ей сказал, что промотаю ее приданое. Она ответила: промотай. Я ей сказал, что изменю ей, если мне прикажут, она ответила: твое сердце не изменит мне.
Мелхола, она видит своими лучистыми очами мою душу, как даже я сам ее не вижу. У ног ее я забываю страх; у ног ее я счастлив и спокоен, я медлю ее похитить не по моей воле… она сказала, что это будет еще не скоро, а что она скажет, — то исполнит. Ах, не хотел бы я ее похищать, вечно, чтоб вечно длилось мое блаженство!.. Катилина сказал, что только полгода я буду ее мужем, а потом… ее на корабль, если она не согласится произнести клятву.
— Разгоревался, язычник! — иронически заметила еврейка, — горюешь, горюешь, и нет для тебя ни надежды, ни утешения… попросишь ты твою Венеру, заплатишь ее жрецам за жертвы и молитвы, а Юнона, пожалуй, прогневается и расстроит все. Юнону ты упросишь, — Юпитер разозлится. Эх, язычники отверженные!.. оттого и греки 10 лет под Троей стояли, что все боги перебранились.
— А если вашему Иегове мольба не полюбится, то уж некого больше умолять и тоже нет ни надежды, ни утешения, — ответил Фламиний, подняв голову.
— Не тебе, язычник, судить о милосердии нашего Вечного, Единого Бога!.. скоро, скоро придет Мессия, разрушит ваш Рим, и сделает евреев, свой избранный народ, вашими повелителями.
— Это сказано в ваших пророчествах, а у нас в книгах Сивиллы Кумской сказано, что Рим вечен… его никогда никто не уничтожит. Но мы с тобою ни до чего не договоримся в этих спорах.
— Договорились, до чего я хотела: ты развлекся. Если б ты знал, что твой друг тут наделал! какие ходят сплетни по околотку!.. не перескажешь!.. одни говорят, что ты провалился в землю, другие, — что Лентул убил тебя; третьи, — что ты клад нашел; одна чепуха нелепее другой!
— Ха, ха, ха!
— Лентул вздумал похитить дочь Котты.
— Это правда?.. о, коварный!.. ничего не буду ему доверять.
— А ты тут при чем?
— Не твое дело.
— Разве ты ему помогал?
— Нет не помогал; и он похитил?
— Отняли ее. Он тут всех перессорил: и рабов, и господ, и соседей, всего и был-то три-четыре дня, не больше. Нобильор, говорят, при смерти, болен, хоть я его и видела на крыльце; верно, его привели с постели; до того он был бледен, что узнать трудно! Аврелия, говорят, также умирает и Котта умирает.
— О, негодяй, что он наделал!
— И досталось же ему за это!
— А что?
— Прискакал сам… Вёльзевул-то ваш… Лентула нет… я доложила ему обо всем, как всегда… он затопал ногами и убежал в подземелье; потом оттуда выскочил, еще свирепее стал топать и кричать, мял в руках какую-то кожу или бумагу… я боялась, что и меня-то приколотит.
— А Лентул?
— Прибежал в ужасе; ранил он там только чью-то собаку… да на самого-то Вельзевула и налетел!.. что у них тут было — не знаю, потому что от страха убежала из дома в сарай на чердак, где горох лежит, и до тех пор там сидела, покуда не увидела в окно, что оба они уехали.
— Я понял, что тут кроется; он перепутал диктаторские приказания… ха, ха, ха!.. вот тебе и Мерцедоний!
Вариний и Флориана не только сами не спали всю ночь, но и соседям не дали, бегая из дома в дом в этом густонаселенном околотке, расспрашивая всех и каждого, перепутывая услышанное и перевирая при сообщении. Они совались и в кухню Котты, и в кухню Нобильора, подслушивали у окошек и дверей. К утру их сведения до того обогатились, что Барилл повесился с горя, оттого что господин ничем не наградил его за жестокие побои, а Нобильор закололся у ног умирающей Аврелии. Во всем этом был виноват Мертвая Голова, которого они встретили в самую полночь; он ехал верхом вместе с диковинным богачом-незнакомцем; из ноздрей его коня вылетало пламя; из под шляпы виднелись рога, похожие на оленьи; за седлом висели мешки, полные золота, громко звеневшего.
Все это было разнесено до зари по околотку к еще большему устрашению простоватых поселян и усложнению всеобщей путаницы.