— Аврелия, кто эти все? — полоумный Вариний с глупой женой; Минуций, поверивший своим пастухам, что не они, а оборотень украл его овец, и другие дураки, не лучше их.
— Катуальда!.. что я слышу?!.. ты прежде бранила Люциллу и говорила то же самое, а теперь… я поняла все… ты под властью ее волшебства. Кай Сервилий говорил мне, что изображение Курция — есть предохранительный амулет от всякого колдовства. Отдай, отдай стихи, если ты меня хоть крошечку любишь! я никому их не покажу, даже Сервилию.
— А если в Риме…
— Я никогда больше не буду там, а если буду, то никто никогда не может увидеть моего амулета; я его носила и буду носить на груди.
Видя, что Аврелия готова броситься на колени, Катуальда развязала свой пояс и, доставши роковой документ, отдала ей.
Аврелия не повисла на шее своей подруги детства и не осыпала её поцелуями, как поступила бы два месяца тому назад. Она торопливо сказала:
— Благодарю, — и скрыла сверток под платье.
— Прощай, Аврелия; я не нужна тебе, — сказала Катуальда.
— Прощай.
— Люцилла искреннее тебя, — сказала галлиянка уходя.
Отогнав от себя друзей, Аврелия стала терзаться от нового повода, изобретенного ее больною головой. Ей казалось, что она сделала несчастным Барилла, потому что прогнала своей холодностью Катуальду, любимую им. Напрасно невольник старался разубедить ее в этом, говоря, что вполне покорен своей рабской доле.
— Твой родитель, госпожа, скоро отойдет в вечность, — говорил он, — я достанусь твоему брату, и неизвестно, куда он меня продаст или пошлет, если я ему не буду здесь нужен. Катуальда теперь свободна: она не пойдет за раба; она все равно потеряна для меня.
— Я выкуплю тебя у моего брата, бедный Барилл, чтобы ты мог взять за себя Катуальду, но теперь… теперь… ты ее не видишь; она может полюбить другого… ах, я — причина всеобщих бед!
Счастье друзей детства представилось Аврелии зависящим от смерти ее отца; ей подумалось, что она для этого должна желать ему скорейшей смерти; эта мысль была для нее пыткой.
Поездка в Рим, оживившая старика, после возвращения в деревню оказала губительное влияние на его здоровье. Тит Аврелий, дряхлый и больной прежде, теперь окончательно ослабел и телом и духом. Его характер стал еще невыносимее. У него уже не было сил ходить по саду; не мог он и разгуливать на носилках, жалуясь, что они качаются. Все было не так, да не по нем. Страсть его к Люцилле, напротив, не угасала; он посылал ей ежедневные приглашения навестить его; если она не являлась, он воображал, что она хворает горячкой, как хворала его дочь, и мучился мыслью, что не может отправиться к ней.
Когда приходила Люцилла, Аврелия постоянно скрывалась, под предлогом хозяйственных работ, на все время, покуда красавица оставалась у старика.
Люцилла недоумевала, что ей делать с этим несчастным влюбленным псевдоженихом. Она уже давно раскаялась в своей шутке, видя нешуточные последствия кокетства, но было поздно. Оставался один исход: свалить повод к разлуке на приехавшего отца, который будто бы сам отдаст ее за другого.
— И смешно и жалко видеть этого живого мертвеца, как он вздыхает, говоря о любви! — сказала она, сидя с Катуальдой и рабынями в сумерках зимнего дня.
Все засмеялись.
— Смеяться нечему! — серьезно сказала красавица и глубоко вздохнула, — Аврелий любит безнадежно; гибель ждет его в сетях моего глупого кокетства. Кто знает, что ждет меня впереди? не воздастся ли и мне по заслугам?.. ах!.. быть может, и я люблю безнадежно!.. я не знала, что могу так сильно полюбить, и кого?.. — человека, над которым все смеются, потому что он этого достоин; человека бестолкового, бесхарактерного, легковерного. Кара судьбы началась!..
— Но ты, госпожа, ведь не веришь в богов, — заметила Адельгейда, — от кого же наказание постигнет тебя?
— Я не верю в олимпийцев и в мифы, сложившиеся о них, — ответила Люцилла, — потому что мифология есть лабиринт самых туманных абсурдов. Возьмите, например, солнце и луну; что они такое? вначале их считали братом и сестрой, Аполлоном и Дианой, но потом сложили об Аполлоне и его сестре такие мифы, при которых им некогда сделалось разъезжать по одной и той же небесной дороге. Солнце разделилось на Аполлона и Гелиоса, а луна — на Диану и Селену. Но старые мифы остались при новых, и вышла чепуха, путаница, которую разобрал только один Аристотель, учивший, что светила неба не больше как такие же звезды, как и все остальные; он доказал нам, что затмения происходят не оттого, что солнце или луна от чего-нибудь горюют, но от их положения относительно земли.
Это один из спорных пунктов, на котором Кай Сервилий горячится больше всего, называя меня безбожницей. Увидев новую луну, он непременно начнет бить в медный таз. Зачем? — спрашиваю я. Он, не зная, чем объяснить этот нелепый обряд, отвечает, что так надо, а безбожнице нет дела до его священных обязанностей. Но Бог существует, моя милая Адельгейда!.. на твоей родине, в Германии, зовут его Ирминсулом, в Галлии — Гезу, у евреев — Иеговой. Имена разны, но он — Один. Никто не знает его настоящего имени, но он был, есть и будет, каратель неправды, защитник невинных. О нем нет мифов, он не допустил и никогда не допустит людей исказить понятие о его сущности; от этого он и неведом никому.
Голова Люциллы тяжело поникла на грудь и слеза скатилась по щеке ее.
— Ты плачешь, божественная! — сказала Лида.
— Не величай меня так… я много раз говорила, что смеюсь над этими титулами; они приятны мне только в устах льстецов; льстецы, возводя людей до равенства с богами, низводят богов до равенства со смертными. Сколько раз в Риме я была свидетельницей того, как говорили льстецы Цицерону: божественный Марк Туллий! а сами, я знаю, думали: провались ты в преисподнюю!.. я плачу… я плачу только пред вами, мои нелживые подруги. Льстец и гордец не увидят слез моих; не увидит их и тот, кто своей любовью вызвал эту слабость в моем твердом характере. Аврелия каждый день плачет… Сервилий много плакал, когда она была больна… что их слезы? — вода дешевая или легкое масло, всплывающее поверх всех горестей и исцеляющее сердце в одну минуту. А моя редкая слеза — тяжелая свинцовая пуля, пущенная меткой рукой балеарского пращника… меткой рукой… а где Меткая Рука, наш храбрый гладиатор?
— Мы ничего о нем не знаем, — ответила Архелая, вопросительно переглянувшись с другими рабынями.
Катуальда испустила глубокий вздох.
— Это единственный человек, умеющий меня утешить, — продолжала Люцилла, — неужели он меня покинул?
Катуальда опять вздохнула.
— Неужели успехи в цирке до такой степени вскружили эту умную голову?.. он писал мне из Рима, но такими загадками, что я не могла решить их, поняв одно, что беда грозит мне от кого-то, если я не покину, как можно скорее, Риноцеру.
Катуальда нервно вздрогнула и сказала:
— Что же ты медлишь, Люцилла? Фламиний тебя любит. Бегите!
— Я не решусь бежать с ним до приезда батюшки; коварный Лентул может внушить ему какие-нибудь дикие планы относительно меня. Простак, сам того не подозревая, заманит меня в ловушку… бесчестье, или корсары… или кинжал Катилины… ах!.. мой бедный избавитель!.. он сам погибает.
— Беги, Люцилла!.. беги отсюда одна!.. — сказала Катуальда мрачно.
Люцилла не ответила. Безмолвно сняла она с себя все украшения и подошла к своей кровати.
— Не будешь купаться на ночь, госпожа? — спросила Амиза.
— Оставьте меня одну! — был ответ.
Все вышли.
Люцилла легла в свой роскошный альков. Лампа тусклым мерцанием освещала лазурный грот, по которому, как всегда, плыли облака ароматных курений.
Люцилла неподвижным взором глядела прямо перед собой. Она видела то самое кресло, сидя на котором дала свой первый поцелуй жениху, тайно обручаясь с ним. Сколько любви видела она тогда во взоре своего Квинкция!.. сколько надежды было в ее сердце!.. где теперь он, это беспомощное существо? зачем он, не прощаясь, покинул ее? три письма послала она ему через Мелхолу; ни на одно нет ответа. Разлюбил? — невозможно!.. а если он ее бросят, что ей делать? в Риме, мечтая о своем избавителе, она решила, что забудет его, если он окажется недостойным любви, а теперь? теперь не то!..