Фульвия и Курий в последний год каждый день решались поутру что-нибудь придумать для избежания грозящей нищеты; ночь наступала, но легкомысленные головы влюбленных ничего не придумывали, откладывая это до завтра.
— Что же тебя пугает? — спросила Дионисия.
— Есть человек… везде я его вижу, куда бы ни пошла; в лавку ли зайду, он там; в храме ли помолюсь, — он очутится сзади меня, в театре ли сяду, — увижу его вблизи. Он везде, как тень, ходит за мной. Его взор жжет мою душу; его голос я слышу, даже оставшись одна. Никуда нельзя от него скрыться; никто и ничто не спасет от него избранную жертву.
— Катилина?
— Да.
— Ты скажи об этом Орестилле.
— Я говорила; она на меня рассердилась за несправедливые подозрения.
— Скажи Семпронии.
— Говорила… она захохотала.
— Фульвия, обе мы несчастны. Бежим вместе!..
— Куда бежать, Дионисия? враги везде нас найдут.
Осторожные шаги прервали беседу подруг. В комнату вошел Марк Афраний.
— Дионисия!.. два слова! — сказал молодой человек, севши подле танцовщицы, — я боюсь долго разговаривать с тобой; моя мачеха следит за мной, а за тобой — Фламма.
— Я сумела вовлечь старика в азартную игру; от Лентула нельзя скоро отделаться. Орестилла и Семпрония заняты ожиданием пробуждения моего замаскированного дедушки. Будь покоен, милый Марк!
— Я поступил в армию Помпея и уезжаю завтра.
— Когда ты успел?.. вдруг… никому не сказавши…
— Я старался это скрыть, чтобы враги не расстроили моих планов. Я хочу порвать всякую связь с компанией этих отчаянных злодеев, — игроков, пьяниц, расточителей, убийц; они увлекли меня и заставили растратить все мое наследство после матери; они сделали меня таким образом рабом моего скряги-отца. Я не могу жить в этом доме: я задыхаюсь в этой атмосфере всяких низостей и несправедливостей.
— Марк, возьми меня с собой, увези!
— Милая, куда же я тебя увезу? взяв тебя, я возьму и все легионы моих врагов, которые погонятся за мною из мести. Я дождусь смерти моего отца: тогда мы будем счастливы.
— Но Фламма…
— Употребляй все хитрости, чтобы обмануть его и твоего Аргуса-деда, но… лишь бы твое сердце не изменило мне!
— Прощай, Марк!
— Прощай!
Они простились, зная, что больше не удастся им переговорить во всю ночь.
В зале все смеялись на проснувшегося Диона, несколько минут недоумевавшего, каким образом у него выросла борода на бритом подбородке.
— Мой добрый, благородный друг, не выпить ли нам еще? — беспрестанно спрашивал Фламма Лентула.
— Отчего не выпить? — отвечал тот и обыграл его.
Старый Афраний дулся, считая про себя, во что обойдется ему этот вечер, но утешал себя мыслью, что у него гости редко бывают, а он бывает в гостях почти каждый день, имея возможность экономией вознаградить себя за расход.
Потешившись над старым Дионом, гости занялись рыбой, назначенной к ужину. Поставив на стол стеклянные вазы с небольшим количеством воды, они положили туда барбунов и, закрыв плотными крышками, стали следить, как умирает эта рыба, меняя свой цвет в предсмертной агонии.
Семпрония захотела, чтобы барбун умер без воды у нее на руках и держала скользкую рыбу, не жалея своего хорошего платья.
Орестилла, подражая ей, делала то же самое, вопреки мужу, заворчавшему на ее небрежное отношение к обновке, пятна на которой поведут к новому расходу.
Ланасса, покинув игроков, также подошла.
Фламиний и Курий кончили игру и стали говорить с Марком Афранием о своих общих бедах. Все трое любили друг друга и все они не могли друг другу помочь ничем, кроме доброго слова, потому что были легкомысленными простаками, сбитыми с толка ужасным кругом злодеев, между которыми вращались.
Это был заколдованный круг, из которого нельзя было выйти человеку, раз туда попавшему.
Афраний утверждал, что он теперь навсегда свободен от союза расточителей. Фламиний и Курий уверяли его, что он скоро разочаруется в этом, потому что и в Азии злодеи достанут его.
Слуга ввел в залу человека, в котором игроки узнали одного из невольников Мелхолы.
Еврей с низким поклоном вручил Фламинию восковые дощечки с написанным на них письмом.
Осмотрев печать, юноша побледнел.
— От него, — шепнул он друзьям.
— Вельзевул? — спросил Афраний.
Фламиний утвердительно кивнул и, распечатав, прочел:
— Люций Катилина Квинкцию Фламинию говорит здравствуй! советую тебе немедленно ехать в Неаполь и в день Февральских календ быть на заре в приморской гостинице. Жди там лицо, присланное мной.
— Февральские календы! — вскричал Фламиний, — до них осталось несколько дней. Ехать скорее!.. если найду корабль в Остии, сяду и доеду морем, но едва ли кто-нибудь теперь туда отправится на самой средине зимы. Найму лошадей, целую квадригу, и уеду. Извинитесь за меня здесь.
Оставив письмо, он ушел из дома.
— Зачем он ему понадобился? — спросил Афраний с недоумением.
— Ему всегда поручают самые выгодные дела, — заметил ревнивый Курий.
— А я очень рад, что ни выгодных, ни невыгодных дел мне тут уж больше не поручат. Кончено!
Скоро был подан ужин; Орестилла не досчиталась одного гостя.
— Где же Квинкций Фламиний? — спросила она.
— В самом деле, где же мой племянник? — спросила Фламма.
Ланасса надулась: ее мечты разлетелись от такого поступка юноши, весь вечер относившегося к ней очень любезно.
— Фламиний извиняется пред хозяином, — сказал Курий, — важное дело заставило его покинуть твой гостеприимный дом, Афрания.
Он подал старику письмо.
Прочитав, Афраний отдал равнодушно своей жене.
Орестилла передала письмо Фламме, тот — Диону; дощечки ходили вокруг стола, пока не очутились в руках Семпронии.
Красавица пристально вгляделась в краткое послание и осмотрела печать.
— Это подлог, — сказала она.
— Подлог! — воскликнули все, — ради чего и кто может фальшивить в этом случае, шутка?
— Не знаю, — ответила Семпрония, — но это письмо писала рука не того, чье имя тут стоит, и печать не его. Я слишком хорошо знаю эту руку, чтоб ошибиться хоть в одной букве!.. Лентул, вороти Фламиния!
— Не полакомившись чудными барбунами? — возразил он.
— Ворота! — повторила она гневно.
Испуганный сверканием ее больших черных глаз, Лентул убежал, но, дойдя до последней ступеньки крыльца, остановился; до его обоняния дошел манящий запах кухни. Ужин только что начался; он не успел проглотить даже страусового яйца, поданного под соусом; его, голодного, точно за вину, выгнали, приказав бежать вдогонку за ненавистным ему Фламинием, как няньку за убежавшим ребенком. Нет, нянькой Лентул не будет! пусть сердятся Семпрония, Орестилла, Цетег, кто бы ни было, хоть сам Катилина, а он барбунов, страусовых яиц, артишоков и других Прелестей отведает.
Позвенев выигранными деньгами, Лентул отправился в кухню и при помощи гонорара славно отужинал в обществе поваров. В самом приятном настроении вышел он через черное крыльцо на улицу и, напевая, поплелся на свою квартиру, забыв все на свете, кроме своего ужина.
Долго ждали его возвращения в доме Афрания, но не дождались.
Два простака недоумевали, кто одурачил третьего; их недоумению вторили все, высказывая разные предположения, но никто не угадал истины.
Глава XLVIII
Отравленный букет
Пируя чуть не до рассвета в гостях, старый Афраний старался, как можно раньше, выпроводить от себя пирующих, чтоб не понести лишних расходов на вино, фрукты и освещение, тем более, что тогда уже, кроме ламп, стали входить в употребление свечи, сделанные с прибавкой ароматов, что было довольно дорого.
Гости, зная эту слабую струну своего амфитриона, не сидели долго после ужина; еще полночь не наступила, когда они стали расходиться с этой пирушки, далеко не веселой по своей натянутости, втихомолку рассуждая между собою, как потешно бывает пение старика Диона и какие штуки можно бы выкинуть над ним во время его сна в другом доме, особенно у Росции.