Уже начало рассветать, когда разбойники, увеличив свои шайки присоединившимися рабами Нобильора и Котты, покинули обе догоравшие усадьбы с громкими победными песнями на разных языках, с криком, смехом, визгом, все пьяные.
Они расположились станом в горах среди развалин небольшой крепости, построенной карфагенянами во вторую Пуническую войну для прикрытия высадки своих войск. От этой крепости уцелела часть стены, подземелье, служившее складом провизии, два-три дома без крыш и высокая сторожевая башня с крутою, полуразрушенной внутренней лестницей.
Очнувшись, Аврелия увидела себя в огромной подземной комнате, освещенной факелами, догоравшими при свете дня, слабо проникавшем в крошечные окна. Воздух был удушлив от густого чада догорающих факелов и от сырых дров огромного костра, вокруг которого жарилось мясо, воткнутое на колья, заменявшие вертела.
На грязном полу сидели покрытые лохмотьями люди со зверскими лицами, многие из них спали, другие ругались каждый на своем родном языке, некоторые плясали под песни и раздирающие уши звуки плохих дудок; какой-то пьяный старик бряцая на ржавой галльской арфе, сделанной из бычьего черепа, заменяя смычок реберной костью. Подруги гладиаторов и рабов также там были.
Эта бешеная оргия, казалось, была нескончаема потому что проснувшиеся заменяли уснувших, отдохнувшие — усталых, отрезвленные — пьяных.
Между плясавшими Аврелия с ужасом заметила и Катуальду. Молодая галлиянка праздновала победу своего учителя, заливаясь звонким хохотом.
Аврелия лежала на отвратительной циновке со снопом соломы под головой, уложенная поодаль от шумного сборища и заботливо покрытая грязным мужским плащом, который она с отвращением сбросила. Ей представилось, что она заживо попала в Тартар и перед ней адские мучители пляшут под звуки стонов грешников. Она отвернулась к стене, стараясь ничего не видеть и казаться спящей.
— Аврелия! — раздался тихий шепот.
— Катуальда!.. изменница! — вскричала Аврелия, не глядя на галлиянку, усевшуюся около нее.
— Аврелия, милая, не бойся ничего! Аминандр далеко не такой дурной человек, как мой брат и другие… он окружит тебя всеми удобствами, какие можно тут достать, даст тебе отдельное помещение, пищу, одежду, пока твой брат пришлет за тебя выкуп.
— А если не пришлет, у Аминандра достанет жестокости продать меня корсарам или убить!
— Ни за что!.. он тебя любит… если ты, как в былые годы, приласкаешься к нему…
— Сервилий его ненавидит; ненавижу и я.
— Кай Сервилий превосходный человек, но, моя милая, иногда надо же покориться судьбе, схитрить.
— Лгать!.. ни за что!.. я ненавижу и Аминандра и тебя, изменница!
— Аминандр был настолько великодушен, что приказал мне советовать тебе уехать с отцом из деревни. Ты сама виновата в том, что попала сюда, не послушав ни меня, ни Кая Сервилия; сама ты виновата, Аврелия, что тело твоего отца сгорело без молитв, при проклятьях разбойников.
Аминандр употребил всю свою хитрость и влияние на другая вождей, чтоб отсрочить нападение, покуда вы все не уедете, но он не один командует в бандах Спартака.
Люцилла спаслась, потому что послушалась Аминандра.
— Опять Люцилла!.. я умру, если ты еще раз напомнишь мне имя этой ненавистной убийцы моего отца!
— Не она его убила; он сам убил себя, разве можно влюбляться в 70 лет в двадцатилетнюю красавицу?! разве твой отец не мог понимать, что с ее стороны было одно кокетство от скука?
— Проклятье!
— Бедная, милая!.. ты сама не знаешь, что говоришь от горя. Я не сержусь; ничем ты не вызовешь моего гнева. Пойдем к Аминандру: проси его покровительства и дружбы… Хризида…
— Беглянка!.. прачка!.. она бежала от несчастного дедушки Вариния, который заплатил за нее три тысячи моему отцу: она, все равно, что украла их.
— Твой отец — причина всех бед этих бедных людей: подари он Аминандра Квинту Аврелию, который его любил, не продай он его в каменоломню — Аминандр не сделался бы разбойником. Не продай он Хризиду Варинию, который стал ее отдавать в наем соседям за плату, мучая непосильным трудом, она не убежала бы. Разве люди виноваты, что их доводят до отчаянья всякими истязаниями?
— Не все же могут и баловать их, как твоя милая Люцилла!
— Аврелия!.. ты готова быть жестокой, чтоб только не подражать Люцилле!
— Какие отношения были у нее с Аминандром?
— Этого я тебе не скажу.
— Ты стала ее подругой, Катуальда!.. ты меня не любишь.
Молодые девушки обе заплакали.
Между тем в среде разбойников возникла ссора по поводу дележа добычи.
Аминандр и Бербикс, награбившие в эту ночь много денег и посуды, никак не могли разделиться, потому что свирепый, пьяный галл не шел ни на какую сделку со спартанцем и не слушал его убеждений, огорченный и разгневанный больше всего тем, что Аврелия не досталась ему на истязание.
Решить дело поединком было нельзя, потому что силы бойцов были одинаковы; ни один не одолел бы другого.
Разбойники не шли драться за своих предводителей, потому что банда Аминандра была почти вдвое сильнее банды Бербикса, которого любили только отъявленные негодяи, подобные ему и Дабару; борьба была бы не равной.
Долго они ругались, терзая слух несчастной Аврелии всякими резкими возгласами. Наконец Бербикс вскричал:
— Не достанется это мне, не достанется и тебе!.. вспомнишь ты меня, Аминандр!.. прощай!.. за мной, мои храбрые гладиаторы!
И он убежал из подземелья со всеми своими 50 разбойниками.
— Предводитель велел привести пленницу, — сказал разбойник, подойдя к Катуальде.
— Аврелия, милая, пойдем! — сказала галлиянка.
— Я не пойду по приказанию того, кому прежде сама могла приказывать, — возразила гордо Аврелия.
— Ты была прежде такой кроткой, доброй… что с тобой сделалось после болезни? я тебя не узнаю.
— Не пойду! кровь отца во мне… его тень возмутится, если его дочь унизится перед рабом!.. бедный, милый отец!
— Тебя поведут насильно… покорись!
— Ведите!.. добровольно не пойду.
— Доложи, Дав, прежде чем употреблять грубость, — сказала Катуальда.
Разбойник ушел, а галлиянка продолжала убеждать Аврелий, но все ее слова были тщетны, как будто упрямая душа Аврелия Котты переселилась в его дочь.
— Предводитель велел запереть пленницу в башню, — сказал возвратившийся разбойник.
Аврелия встала и пошла, опираясь на руку Катуальды. Разбойник отвел Аврелию на второй этаж башни и оставил ее там с Катуальдой, усевшись сторожить их на лестнице вместе с другими тремя разбойниками.
Аврелия бросилась на постеленную солому и громко разрыдалась.
Катуальде подумалось, что сердце несчастной пленницы разорвется от ее криков. К ней нельзя было подступиться ни с какими увещаниями. Через час или даже больше Аврелия умолкла, лишившись чувств.
Катуальда положила ей на голову тряпку, намоченную водой, и стала терпеливо ждать ее пробуждения, усевшись на пол около ее изголовья, она очнулась и тихо заплакала, всхлипывая. Катуальда обняла ее, подложив руку под ее шею, несколько раз поцеловала в лоб, в глаза и в щеки, называя самыми нежными именами, говоря все, что только ей приходило в голову.
Аврелия на этот раз податливее приняла ее ласки и убеждения, — она не отворачивалась от подруги, не противилась ее поцелуям и не проклинала ее.
— Аврелия, — сказала Катуальда, — выпей вина или молока!
— Не хочу.
— Не болит ли у тебя грудь? позволь, я натру ее тебе мазью; ты ее надорвала плачем.
— Не надо.
— Ну, я так потру, рукой.
— Оставь!
— Я смочу тебе лицо мокрым полотенцем, чтоб глаза не разболелись.
— Намочи!
Катуальда подала мокрое полотенце; пленница с удовольствием прижала его к своему пылающему лицу.
— Здесь есть все, что мы можем дать тебе, — продолжала Катуальда, — вот каша, молоко, вино, разные плоды, жареная курица, зеркало, гребенка, чистое платье…
— Все краденое!.. награбленное!.. я ни до чего не дотронусь… все пахнет кровью убитых! кровью моего отца!