— Никогда!
— Милая, дорогая!.. но куда бежать?
— Беги все прямо вон туда, в левую сторону отсюда, — сказала Катуальда, подведя Аврелию к окну, — видишь вон там вдалеке огонек, — это западная Риноцера, поместье Фламиния…
— Врага Сервилия!.. бежать от одного разбойника к другому!
— Фламиния там нет, потому что он в Риме чти в Байях живет с женой.
— Кто же в Риноцере?
— Ростовщик держит там притон корсар; и контрабандистов. У этого еврея есть дочь…
— Я все это знаю. Мелхола также из числа друзей твоей Люциллы.
— Не время теперь, Аврелия, судить нам Люциллу и ее вины перед тобой. Минуты дороги. Мелхола добрая девушка, хоть и жадная до денег. Вот ожерелье, подаренное мне Люциллой; возьми его; оно очень дорого; Мелхола настолько честна, что не предаст, если ей щедро заплатить. Попроси ее проводить тебя в Нолу и обещай за твое спасение большую награду: обещай ей миллион…
— Где я его возьму?
— Не рассуждай, а слушай!.. все равно ведь тебе погибать здесь или там, но лучше испробовать последнее средство спасения. Не оставайся ни минуты в Риноцере, а умоляй еврейку скорее проводить тебя и сули ей миллион. От Аминандра я могу тебя защитить, но если мой брат вздумает отбивать у него добычу и приведет другие банды с собой, тогда уж все пропало!.. не оставайся же в Риноцере ни под каким предлогом, потому что корсары могут туда нагрянуть, или тот Люций Катилина, которого Вариний зовет Мертвой Головой…
— Чародей?
— Чародей он или нет, я не уверена, но это злодей, не лучше моего брата…
Излив в новых поцелуях свою благодарность подруге детства, Аврелия при ее помощи спустилась из окна и убежала.
Катуальда стала громко разговаривать одна, то своим голосом, то подражая голосу Аврелии, чтоб сторожа на лестнице не узнали о бегстве последней.
— Ночь холодна, — говорила она своим голосом.
— Да, — отвечала она за Аврелию.
— Поздно и спать пора…
Поговорив и будто бы уложив Аврелию, она постучала посудой, будто предлагая ей ужин в постели: наконец загасила лампу.
Сняв обувь, она подошла к окну башни и глубоко задумалась о том, что ей теперь делать?
Звезды, по которым тогда узнавали время, показали полночь; вдали раздался звук, похожий на шаги огромной толпы людей, идущих молча.
«Кто это?» — подумала Катуальда, бежавший ли Барилл ведет сюда Кая Сервилия и гарнизонных солдат из Неаполя на выручку Аврелии? или это мстительный Бербикс ведет негодяев драться со своими же товарищами из-за добычи? Катуальда должна в последнем случае предупредить бандитов о грозящей опасности. А если это Барилл и Нобильор? дать ли им погубить ее избавителя, дать ли Аминандру погубить этих честных людей?
Кого ей выручить?
Она пойдет и предупредит бандитов, а потом выбежит навстречу и закричит:
— Назад, Кай Сервилий! Аврелия — в Ноле, спасена!
Решив это, галлиянка хотела идти вон из башни, как вдруг весь двор крепости озарился факелами, разбойники ударили тревогу и выбежали из подземелья, предупрежденные об опасности раньше Катуальды своими сторожами. В крепость ворвались корсары, подученные мстительным Бербиксом, и началась резня.
Поняв в чем дело, Катуальда, ни живая ни мертвая от ужаса, прижалась к стене башни у окна.
— Он бьется, — думала она, — а я, раненая, не могу биться рядом с ним… учитель, благодетель, названый отец и друг погибает, а я не могу быть ему полезна…
— Аврелия моя! — раздался голос Бербикса, громкий точно военная труба.
— Хризида, Хризида, спасайся! — кричал Аминандр.
— Вот твоей Хризиде привет от Бербикса! — вскрикнул галл, пронзая грудь жены гладиатора.
Катуальда увидела, как Хризида упала на руки мужа.
— Леонид… мой сын… — сказала она, умирая.
Катуальда вздрогнула, выбежала из башни при этом имени и увидела своего брата, взлезавшего с факелом в руке по скользким, полуразрушенным ступеням лестницы. Бербикс был совершенно пьян и свиреп, как настоящий галльский медведь: он не заметил сестру, крича во все горло:
— Победа! Аврелия моя! все муки мои вымещу на ней!
Катуальда, торопясь спасти мальчика, хотела, как можно скорее, сойти с башни, но это было невозможно сделать в темноте, не рискуя раздробить себе череп, оборвавшись с прямой, как утес, испорченной лестницы. Катуальда могла спускаться только ощупью, почти ползком, держась за пройденные ступени, потому что кирпичные стены были гладки и без перил.
Катуальде осталось только несколько ступенек, чтоб сойти, когда свет факела озарил лестницу, и Бербикс с ужасными проклятиями торопливо побежал вниз, как вдруг с ним случилось именно то, чего опасалась его сестра для себя: он сорвался и полетел стремглав, застучав головою о лестницу; его грузное тело сшибло и Катуальду; брать и сестра вместе упали к подножию башни.
Галлиянка думала в эту минуту, что настал ее смертный час от руки брата, но Бербикс уже не дышал и не шевелился.
С трудом освободившись от тяжести трупа, Катуальда осмотрела раздробленную голову брата и, отвернувшись от него в ужасе, убежала, занятая единой мыслью о сыне Аминандра.
Проникнув в подземелье, она схватила за руку спящего ребенка и повлекла его за собой, не взирая на его крики. Вскинув его на свою здоровую руку, она понесла его, сжимая, точно тисками, чтоб он не вырвался. Куда она с ним направилась, она сама не знала. Наконец, обессилев, она опустила свою ношу на землю и упала без чувств.
На другой день Сервилий Нобильор, извещенный Бариллом, привел из Неаполя целую когорту гарнизонных солдат под командой храброго офицера для преследования разбойников. Они обошли весь округ Нолы, но разбойников не оказалось нигде; злодеи точно в землю провалились.
Сервилий и Барилл ездили в Нолу, Помпею и другие города, везде расспрашивая про Аврелию и Катуальду; девушек нигде не было.
Исчезла и еврейка из Риноцеры и все ее рабы.
В Риноцере Каю-Сервилию пришлось только освободить от цепи забытую там, умиравшую с голода собаку, но ни единого человека там уже не было, хоть и — не замечено никаких следов разбойничьего погрома.
Корсары ли увезли девушек и еврейку с ее рабами? разбойники ли их похитили? поглотила ли их мать-сыра земля в свои недра, или восхитил Юпитер на Олимп? — Сервилию и Бариллу было все равно; они томились от этого нового, неожиданного горя. Пробегав две недели, Сервилий бросил свои тщетные поиски и написал письмо в Рим Марку Аврелию, решив ждать или радости, или нового удара горя.
Глава LIII
В Байях
Байями называлась часть Неаполитанского залива, где, по близости от морского берега, находились горячие серные ключи, считавшиеся целебными. Кроме больных туда съезжались веселиться богатые люди. Новобрачные считали самым лучшим это место для своего медового месяца. Там были роскошные помещения в гостиницах и частных домах, отдававшиеся в найм, сады, бани, купальни, места для гимнастики, красивые гондолы для катанья по морю, извощичьи экипажи и носилки для экскурсий в окрестности. Жизнь круглый год кипела там, как в праздник, весело, шумно, неугомонно.
Туда увезла Люцилла своего мужа после свадьбы.
В словах Вариния о ее новом счастье не было чистой истины, как и во всех новостях супругов-сплетников, но не было и полной лжи: Фламиний не пил мертвой чаши и не бил свою жену, но он грозил ей по-прежнему всякими бедствиями в грядущем и тосковал, не находя себе отрады ни в любви Люциллы, ни в приятном обществе родных и знакомых, которыми она его окружила.
Любовь к Люцилле росла в его сердце с каждым днем, но вместе с ней росла и тревога. Каждый день говорил он жене, что, может быть, это их последний день пред вечною разлукой.
Ни ласки Люциллы, ни смех и сарказмы, ни ее уверения, — ничто не разгоняло мрачных предчувствий молодого человека. Узнав, что Люцилла будет матерью, он совершенно растерялся от ужаса.
Роковой полугодичный срок, данный Катилиной, миновал. Злодей ждал известий о точном исполнении Фламинием его приказаний и не дождался; Фламиний заплатил Лентулу по всем векселям, которые надавал ему до свадьбы, но не растратил имения жены, распустив молву, что Семпроний не отдал ему приданого и не покидал Люциллу.