Новобрачные уже мечтали о своем переселении на виллу Пальмата близ города Помпеи, ожидая лишь окончания перестройки тамошнего дома.
Под вечер ясного, жаркого дня Люцилла гуляла со своим грустным мужем по берегу моря, любуясь закатом солнца и тщетно стараясь развлечь печаль его. Фламиний утверждал, что они живут над жерлом вулкана, готового ко взрыву, летают над бездной…
— Пролетим над бездной невредимо, — шутила Люцилла, — чайки и буревестники летают же невредимо над разъяренною пучиной бурного моря. Смелость такие же крылья. Не робей, мой милый! Скоро будет готов наш дом; мы уедем в Пальмату; это гавань твоего спасения.
— Кинжал Катилины достанет нас и там.
— Квинкций, я могла бы увезти тебя за самые Столбы Геркулеса, но не хочу. Я хочу глядеть опасности в лицо, как мой отец глядел в бою. Горе Риму, если все лучшие граждане сядут на корабли и разъедутся из отечества! тогда мы сами отдадим победу в руки врагов. Нет, я скорее погибну, чем бегу, несмотря на всю мою любовь к тебе. Во мне кровь моего неустрашимого отца: во мне его мужественное сердце; я хочу доказать, что я достойна быть его дочерью, достойна утешить его, заменив ему сына.
— Ах как я был бы счастлив с тобой! — воскликнул Фламиний, — если б не сосала моего сердца тревога предчувствий.
— Один и тот же ответ на все мои утешения!
Странный, троекратный свист раздался сзади четы новобрачных. Фламиний вздрогнул и прижал свою руку к груди, как будто его сердце пронзили кинжалом.
— Что с тобой? — спросила Люцилла.
— Всему конец!.. там он… под деревом.
— Не конец, а начало!.. я погляжу, каково ты будешь сражаться. Пойдем туда!
— Люцилла!.. не показывайся ему!..
— Чего же мне бояться? это не чародей Мертвая Голова, плод досужей фантазии Вариния, а римский сенатор, Люций Катилина. У него нос не на груди и не на затылке, как меня уверяли деревенские простаки, ха, ха, ха!.. пойдем же!
Она направилась к развесистому каштану, под тенью которого стоял предводитель заговорщиков.
Катилина и Люцилла вежливо раскланялись и переглянулись. В этом двухсекундном взгляде было больше речей, чем в двухчасовом разговоре.
Огненный взор духа тьмы встретился с лучистыми очами гения света, послав ему вызов на борьбу за душу человека, брошенного судьбою в руки того и другого и принадлежавшего им обоим в силу клятв.
— Он мой! — сказал каждый из этих двух столь противоположных взоров.
Люцилла с улыбкой выдержала окаменяющий взгляд Катилины.
— Добрый вечер, благородный Фламиний! — сказал Катилина, протягивая руку.
— Добрый вечер, благородный Катилина! — ответил молодой человек.
— Давненько мы не виделись!.. это твоя супруга? прошу знакомства благородной Семпронии Люциллы!
— Мне чрезвычайно приятно познакомиться с тобой, краса нашего Сената! — проговорила Люцилла самым подобострастным гоном, в котором легкий оттенок сарказма, однако, не ускользнул от слуха Катилины.
Они опять переглянулись, как в первый раз.
— Весело вам тут живется? — спросил злодей.
— Да, весело, — ответил Фламиний, потупив глаза.
— Любящим друг друга везде хорошо, — сказала Люцилла, — взаимная любовь даже в хижине приятна.
— Да будет так! — сказал Катилина.
— Надеюсь, что так будет, потому что при нашем бракосочетании, вступая на новый путь, мы не забыли ни одной хорошей приметы. Наш брак совершился в первый день февраля. Нечетные числа счастливы даже и в четных месяцах. Прощай, благородный Катилина!.. Квинкций, отведи меня домой, я устала.
Сказав это, Люцилла пошла прочь горделивой походкой царицы.
— Я обронила перстень под тем деревом, — сказала она мужу, отойдя шагов двадцать, — вернись, Квинкций, поищи.
— Катилина все еще стоит там.
— Я его не боюсь. Я хочу испытать тебя. Иди!
— Люцилла, бежим отсюда на край света!
— Трус!
— Безумная!
— Иди!
Он ушел, а она стала равнодушно глядеть, как мимо нее проходили и влюбленные, и новобрачные, и друзья, и враги, и богачи, и нищие.
К ней безмолвно подошел старик и протянул дырявую шляпу за подаяньем.
Люцилла с горделивым презреньем махнула своим веером. Этот взмах мог означать: ступай прочь! или — ступай туда!.. нищий избрал последнее и скоро смешался с толпой.
— Пора расторгнуть нерасторжимый брак! — тихо, но внятно сказал Катилина вернувшемуся Фламинию.
— Диктатор, я в этом не виноват… — прошептал трус в ужасе, — я не хотел, но претор…
— У Цетега есть страшилище, — его Преция; у тебя — претор… ха, ха, ха!.. и ту и другого я поместил в проскрипции. Преция велела Цетегу послать против Великого Понтифекса наемного разбойника, — и ничего не вышло. Тебе велел Семпроний вместо гражданского брака вступить в религиозный, — и тоже ничего не вышло полезного для нас. Через неделю твой брак должен быть расторгнут кинжалом.
— Диктатор! — вскричал Фламиний, обезумев от ужаса, — я брошу Люциллу завтра… я заплачу тебе сто миллионов… я… я все сделаю, что хочешь, только не губи Люциллу и с ней мое дитя!
— Теперь ты в моей власти!.. ты будешь исполнять ревностнее всех мои приказания. Завтра, на восходе солнца, ты должен явиться ко мне, чтоб ехать в Рим. Если промедлишь час, Люцилле не жить… теперь иди за мной.
— Куда?
— Кататься по морю. Вспомни наше былое веселье! ты, я уверен, соскучился дома; ты только шутишь со мною, Фламиний, а сам рад возвратиться к друзьям.
— Но моя жена ждет…
— Ланасса также ждет; она — твоя невеста.
— Благородные сенаторы, подайте на пропитание!.. — раздался нараспев голос нищего с еврейским акцентом.
— Прочь! — вскричал Катилина.
— Вы, я слышал, хотели прокатиться по морю; не угодно ли, чтоб я вам лодочку подыскал?
— Бери, вот целый динарий, только отвяжись! — сказал Катилина, швырнув монету; он взял Фламиния за руку и повел к пристани лодок.
Нищий не отставал.
— Не твой ли это перстень, благородный сенатор? — спросил он Фламиния, показывая драгоценность.
— Это перстень моей жены… благодарю тебя, честный человек. Вот тебе золотая драхма.
— Я дам тебе две, только уйди! — сказал Катилина и дал деньги.
Нищий ушел, приблизился снова к Люцилле, стоявшей на прежнем месте, и протянул шляпу за подаяньем.
Она бросила мелкую монету. Старик, кланяясь, приложил свою правую руку к сердцу, а потом как-то странно махнул ей в сторону и пошел к пристани.
Люцилла издали пошла за нищим. Нищий остановился и стал глядеть на море. Люцилла сделала то же самое. Она увидела, как от пристани отчалила богато убранная лодка, в которой сидело пятеро мужчин и четыре женщины, кроме гребцов. Она узнала всех пассажиров и тихо, печально ахнула.
Прекрасный юноша подошел к Люцилле и, вежливо поклонившись, сказал:
— Благородная Семпрония?
— Да. Чем могу служить тебе, благородный незнакомец?
— Твой супруг поручил мне проводить тебя домой и сказать, что он скоро вернется. Не тревожься о нем. Он встретил знакомых и…
— Знаю, — перебила, она, — я могу дойти домой без провожатого. Здесь не Рим.
— Я — Курий.
— Твою руку, благородный человек.
— На взаимную помощь!
Хоть и не водилось тогда, чтоб мужчина жал руку женщине, чужой для него, но Курий и Люцилла соединили свои правые руки, наперекор этикету, в горячем пожатии.
— Приходи через час на берег; я провожу тебя туда, где ты должна сегодня быть, — сказал Курий.
— Приду, — ответила Люцилла.
Они расстались.
Люцилла пришла в свою спальню и задумалась, усевшись к окошку в кресло. Она боялась не Катилины и его сообщников, а легкомыслия своего мужа.
Лида вошла и села на пол у ног госпожи.
— Моя милая Лида, — грустно молвила Люцилла. — бездна разверзлась!