— Никому из нас не стоит прельщаться мыслью, что мы кого-то заботим до такого предела. Цолох-сану нет надобности ненавидеть тебя.
— Но он выделяет меня среди других, — не останавливаюсь я и поворачиваюсь к Тону лицом. — Я проверяла, уже приняли три десятка новых подопечных. Чем я хуже? Я прошла испытания. Нет, я уже не намереваюсь становится подопечной. Я найду себе что-то другое.
— Возможно, именно по этой причине ты и не служишь Умь-Не, — учтиво кивает он. Несколько золотистых волосков пышной шевелюры жадным блеском тянутся к лучам светилы, что просачиваются сквозь полуоткрытую крышу. — Для нас нет «лучше» и «хуже».
— А только высшие и низшие, — бормочу я, невольно осматриваясь вокруг.
Полупустое помещение напоминает внутренний сад, хотя растений здесь немного. Похоже на место для встреч: несколько каменных столов с неудобными на вид стульями, и две скамьи по дальним углам.
— Ты невероятно наблюдательная, — все так же мирно продолжает Тон. — Но тебе еще столько предстоит узнать. Металла было слишком много, магии было слишком много, а веры — слишком мало. Возможно мы на пути к равновесию, хотя и сейчас веры недостаточно много.
Еще не встречала утверждения, с которым хотелось поспорить сильнее.
Но я молчу. Тон относится ко мне с уважением и открытостью. Это… просто ощущается приятно, не хочу это испортить.
Но веры — достаточно много, и ее множащиеся постулаты докатились своими длинными свитками даже до снежной Коги.
Мама говорила, что раньше подобная зацикленность считалась нездоровым фанатизмом. Но времена поменялись. Она жила некоторое время на Мароше, и я так и не узнала по какой причине она отправилась на пограничную планету.
Теперь сутии и Цолох — единственный старейшина и по совместительству прислужник — обьявили даже падение «Кентавра» на Когу гневом богов за излишества.
— Позволь попросить тебя. — Теплые янтарные глаза Тона ищут согласия в моем взгляде. — Никому не рассказывай о том, что я покажу тебе. Не прошу клятвы, а прошу заботы о самой себе. Камень сдвинется, когда светило покатится в другую сторону.
Камень… сдвинется?
Ладонь прислужника в бирюзовой перчатке опускается на серую поверхность центрального стола. Красные листья спутанных ветвей, нависающих над сердцевиной стола, сначала шевелятся бесшумно. Когда они расползаются в разные стороны, неохотно отлепляясь друг от друга, то приоткрывают не только стеклянный витраж, но и пропускают теплые лучи светилы.
Я подхожу ближе, не отрывая взгляда от темно-голубой пыльцы, что рассеивается внутри витража прямо на глазах.
С моим выдохом туман будто бы испуганно расступается, втягиваясь в стекло.
Я обхожу стол несколько раз. Разглядываю рисунок-вязь секретного витража со всех сторон.
Он напоминает о просторной долине, окруженной холмами разной высоты.
Намеренное искажение разделяет рисунок на две сцены.
И вторая сцена безошибочно повторяет крутизну спуска от долины к Черте на Коге.
Но в стекле есть и сама Черта.
Багрово-черная линия изломами высечена у самого края, и ее пропасть начинается там, где стекло заканчивается.
В этом белом здании-беседке прохладно, а воздух пробирается в легкие влагой.
Я оглядываюсь, а Тона и след простыл.
От нерешительности касаюсь собственного лица. Проклятье, сутии знают о том, что нечто произошло возле Черты. Иначе зачем это мне показывать?
Возможно, не все сутии, раз Тон предупредил о неосведомленности Цолоха.
И что подобный витраж делает на территории храма? Что он символизирует?
— А я смотрю, ты времени не теряешь?
Его грудной голос ударяет мне в спину, как и осязаемое напряжение от его присутствия оседает на нервных окончаниях волной тепла.
Я медленно оборачиваюсь, выигрывая время для того, чтобы придать своему лицу выражение собранности.
Иддин осматривается, даже запрокидывая голову и щурясь назойливым лучам светилы.
Когда он ступает вперед, направляя на меня мощь своего взгляда, то следующий шаг переносит его в затемненный отрезок зала, в котором, казалось бы, собрались все тени.
Я невольно вжимаюсь в край стола, пытаясь продвинуться вглубь помещения.
В робкой тишине сакрального места подошвы его массивных ботинков приземляются на плиты оглушительно громко, хотя Гир Иддин идет ровно и спокойно.