— В гостях у прислужников? — Он наклоняет голову набок, а тон выдает глумливый подтекст вопроса.
Гир не дожидается моего ответа.
— Или у Совета? Храм или Совет? Совет или Храм? Какая разница, это ведь теперь одно и то же.
Он разговаривает свободно и несколько насмешливо, будто мы ведем светскую беседу.
Затем воевода поворачивает к дальней скамье, и я понимаю, что он серьезно ранен. С его ногой и рукой что-то не так, Гир прилагает заметные усилия, чтобы продолжать двигаться ровно. Когда шаги приводят его к низкой тумбе возле скамьи, нижняя часть ноги уже практически тащиться за ним отдельно.
К горлу подкатывает горечь.
Я запрещаю себе думать о том, что он страдает.
Это не мое дело.
— Не переживай, — коротко оглядывается Гир на меня, и хоть странная маска скрывает его рот, как всегда, я чувствую, что он улыбается. — Это двадцать шестой перелом. Будем переживать на тридцатом.
— И не подумала бы, — как можно холоднее отзываюсь я. — С какой стати? Ты — убийца.
Но в мою голову прорывается мысль — как дикий вихрь — о том, как странно, что я не почувствовала его боль.
Предельно странная деталь.
Рука воеводы небрежно смещает сосуд, который ранее казался прибитым к поверхности тумбы, а затем достает из приоткрывшейся ниши яблоко.
Чудесно, то есть во время этих возникновений он еще и способен свободно распоряжаться предметами в моей обстановке.
Идди явно намеревается надкусить яблоко, но лишь громко вздыхает, и отводит голову, как и руку, в сторону.
— Забыл.
Он теперь наблюдает за мной, из другого конца зала, а я пристально смотрю на него и не шевелюсь.
Он забыл, что на нем маска, и ничего он сьесть не может, пока не снимет желязку с кольчугой.
— Я… я-я могу отвернуться, — говорит кто-то вместо меня.
Да, вместо меня, потому что обычно я не звучу, как идиотка.
Он побрасывает яблоко несколько раз в воздух, поглядывая на фрукт, а затем кидает его в мою сторону без предупреждения.
Моя ладонь машинально сжимается вокруг яблока, когда оно долетает до стола. Скорее всего, я бы опозорилась и пропустила бросок, если бы Иддин предупредил заранее.
— Расскажешь потом, вкусное ли.
— Не расскажу, — упрямо качаю я головой.
Гир тратит еще несколько внимательных взглядов на осмотр потолка, а когда начинает ковылять в мою сторону, то я непроизвольно замираю, цепляясь рукой за поверхность стола.
— Думаю, тебе стоит ответить мне: какой клятый повод привел тебя в главный храм?
Я подумаю о причинах, по которым воевода так замечательно ориентируется в помещении храма и даже узнает Умь-Не с первого взгляда, потом. Сейчас приходится думать о том, что мне делать, когда он доковыляет до меня.
— Ты сегодня молчишь, — неожиданно приглушенно замечает Иддин.
— Вчера на Сизой косе, на Саржане, погибло двадцать три человека, — срывающимся голосом отвечаю я и запрокидываю к нему голову, когда Гир останавливается совсем близко. — В этом виноват ты.
Он будто бы внимательно рассматривает меня, но давящий взгляд темных глаз буравит меня кипящими эмоциями. Я чувствую, как он их сдерживает.
— Что же, считать у Саргона получается лучше, чем воевать.
Я не выдерживаю и обрушиваю кулак прямо на его грудину, а он перехватывает мою руку до того, как тело соберет все необходимые силы для значительного удара.
— Вивьен, — даже мягко говорит Гир. — Не трать энергию. Ты никогда не сможешь меня убить.
Глава 8
Мягкие нотки в его голосе сбивают с толку.
В Гире Иддине слишком многое сбивает с толку. Маска будто бы спаянная из кусков. Отсутствие агрессии по отношению ко мне. Разговоры о Цолохе, Совете и храме наполнены деталями, что может знать приближенный. Магия, которой у него быть не может.
— Убить? — чрезмерно вспыльчиво начинаю я, о чем сразу жалею. — Ты говоришь странно. А откуда тебе известно… — невольно сжимаю кулаки, — откуда такая уверенность, что я чего-то не могу?
Он отрывает взгляд от меня ненадолго, и смотрит на витраж посреди стола. И в темных, слегка раскосых глазах больше не вращаются бури эмоций, глаза становятся непроницаемыми.
— Ты ничего не знаешь о магии, не правда ли? — тихо произносит Гир.
Я действительно знаю очень мало и из-за этого текущий разговор мне нравится меньше и меньше.
— Что случилось… над Чертой? Или за Чертой? Когда мы… упали? — принуждаю себя говорить ровно.
Я смотрю в белые плиты под ногами и поэтому вздрагиваю, когда чувствую прикосновение к лицу. Правая рука, избавленная от металлической перчатки, почти невесомо касается моей щеки.