Лучшая в мире твердая пшеница — вот главный дар земледелия восточных районов. Ее-то прежде всего и сеют на целинных землях. Зерно твердой пшеницы идет на высшие сорта муки, на манную крупу, на макароны. Твердая пшеница питательнее всех других потому, что в ней много белка: в канадской пшенице — 12 процентов, а в твердой пшенице наших восточных районов — до 21 и даже 26 процентов. Белка в нашей восточной пшенице много потому, что она растет в материковом климате — жарком и сухом. Ее роговистое зерно почти прозрачно на изломе.
Целина плодородна, но при правильной обработке, при хорошем уходе. Поднимая целину и залежь, нужно, например, срезанную дернину заделывать поглубже, на самое дно борозды, чтобы целлюлозные бактерии, разлагающие остатки растительности, не отнимали азотную пищу у посеянной пшеницы.
Молодую залежь пахать проще, чем задернелую целину, но там есть тоже своде трудности; главная из них — суметь отделаться от сорняков, особенно от пырея, который на нетронутой залежи дает хорошее сено, а на распаханной и засеянной глушит пшеницу.
Словом, каждый район, каждый новый земельный массив требует творческого подхода, шаблон недопустим.
Поднятые летом 1954 года целина и залежь должны дать осенью 1955 года больше миллиарда пудов хлеба. Больше миллиарда пудов — снова осмыслим цифру сравнением. Сбор зерна в предоктябрьской России составлял, как известно, 4–5 миллиардов пудов. В абсолютном выражении — немало, хотя мы теперь и собираем много больше. Товарный поезд, груженный таким урожаем, не только протянулся бы поперек всей нашей страны, но и вышел бы за ее пределы. А мы сразу должны взять четверть того, что собирала вся царская Россия. Вот что такое целина на востоке. Но как же она до сих пор сохранилась?
В нашей стране плотность населения убывает к востоку. К востоку убывает и пашня. Это естественно: ядро русского народа исторически сложилось на просторах Восточной Европы, и, только по мере сил освоив их, начал он великий подвиг продвижения на пустовавшие земли Северной Азии.
Население к востоку редеет. Полоса наиболее плодородных, черноземных почв, обрезанная с севера лесами, а с юга пустынями, тоже к востоку суживается, но в гораздо меньшей степени. Черноземные пространства в Сибири не так широки, как на Русской равнине, но все же они достаточно велики — размером с две Франции. А кроме того, там много других земель, по плодородию немногим уступающих чернозему.
Наш народ еще не успел как следует эти просторы заселить — вот почему перед войной в колхозах на один двор приходилось в Курской области по 10 гектаров удобной земли, а в Омской и Новосибирской — почти по 50. Но в Курской области эта земля была распахана чуть не сплошь, а в Омской и Новосибирской областях до полного освоения земли было еще далеко.
Недостаток рабочих рук в местах не извечного, а сравнительно недавнего расселения русского народа не давал ему в полную силу овладеть богатствами природы. Не забудем, что в Европейской части страны «Русская Правда» уже тысячелетие назад регулировала земельные отношения; творец «Слова о полку Игореве» черпал образы также и из жизни земледельца («снопы стелют головами, молотят цепами харалужными…»); пахарь Киевской Руси обладал плугом, способным переворачивать пласт, и удовлетворительно справлялся с подъемом целины. А к черноземным сибирским степям русский человек по-настоящему вышел с Ермаком лишь в конце шестнадцатого века.
Конечно, и три с лишним столетия, протекшие со дней Ермака, срок немалый. За это время можно было сделать многое. Ведь русский народ был способен на небывалые дела — прошел же он всю громадную и дикую Сибирь за полвека: в 1639 году землепроходец Иван Москвитин уже смотрел на Тихий океан. Построил же он в глубине Сибири руками Ивана Ползунова заводскую паровую машину, руками Кузьмы Фролова сложнейшую, не знавшую себе равных гидросиловую систему. Да и пахарь в Сибири сделал немало. Но он мог бы сделать неизмеримо больше. Что же ему мешало? Почему так много там осталось целины?
Пашня в Сибири завелась давно. Уже на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков тобольчанин Семен Ремезов, известный составитель «Чертежной книги Сибири», писал о своем крае: «земля хлебородна, овощна и скотна, опричь меду и винограду ни в чем скудно». Посевы расширялись, и Некрасов позднее в «Дедушке» мог сказать про Сибирь:
Жители хлеб собирали С прежде бесплодной земли.