— Егор Иванович, вы меня совершенно не понимаете. Ведь я давно, еще с фронта, революционно настроен. У вас какое-то органическое недоверие к нам, к офицерам. Хотя Василию Ильичу вы доверяете?
— Чего ты там? — закричал пулеметчик. — Давай банкуй, а то огарок кончится.
Мостовой взял Брагина за грудь, притянул к себе.
— Гляди у меня. В случае чего, не вырвешься. Революция — дело чистое, ее грязными пальцами нельзя лапать, понял?
К утру Брагин торопливо покинул село. Объехав заставу, выставленную по главному тракту, есаул часа через три добрался до хуторов, занявших долину степной Кубани. У моста он встретил дозор кавалеристов Глазе-напа из авангарда Маркова. Есаула лично принял Марков, грубоватый человек с упрямым недоверчивым взглядом.
— Прекрасно, — сказал Марков, — я сообщу Лавру Георгиевичу.
— Куда прикажете мне?
— Вами интересовался генерал Гурдай. Поезжайте к нему, но помните, сейчас мы выступаем. Лошадь? Лошадь вы можете сменить в любом дворе. Я сам на днях достал славную мышиную кобылку.
День выдался ясный, слегка морозило. Воздух был чист и прозрачен. Часто встречались обширные поля молодо зеленеющих озимей. Белые подходили к Средне-Егорлыцкому. Слухи о скоплении большевиков ib селе пока не оправдывались. Офицерский полк, ушедший вперед, скрылся в пологой балочке. Над большаком мокрые поникшие полыни и будяк. Карташев присоединился к корниловскому ударному полку, поступив под команду подполковника Неженцева на правах рядового. Брагин сидел в бричке вместе с Гурдаем. Полузакрыв глаза, рассказывал новости Жилейской станицы: о переходе Батурина на сторону красных, о встрече с Мостовым.
— Как это все далеко, далеко и одновременно близко, — сказал генёрал. — Следовательно, станица живет по-прежнему.
— Живет. Если это можно назвать жизнью. Вечные страхи…
— Убивали кого-нибудь?
— Пока никого.
— Почему же страхи?
— От этого самого «пока никого», Никита Севастьянович. Пока… Зловещее спокойствие.
— Мостовой понятен, отчасти ясен Батурин, — раздумчиво сказал Гурдай, — они, фронтовые казаки, наиболее распропагандированный элемент, но Шаховцов… Мои предположения оправдались. Поручик сто тринадцатого Ширванского полка Василий Шаховцов… Да…
Мимо прошел юнкерский батальон. В первой роте негромко пели:
Песня, подкрепленная припевом, подогнана под быстрый шаг.
— Молодежь, — сказал генерал, — пушкинисты.
— Где ваш? — вяло спросил Брагин.
— Сын? В Екатеринодаре, там и жена. Надо торопиться. Мы намерены своевременно достигнуть Екатери-нодара. Лавр Георгиевич придает вступлению в город какое-то поистине символическое значение. Я очень доволен за себя, за войско, что нами заинтересовался именно он, вождь, — он помолчал, с интересом наблюдая низко парящего кобчика. — Если только Филимонов не сдаст город…
— Там Покровский.
— Покровский? — усмехнулся генерал. — Да, Покровский… Субалтерн-офицер.
Брагин насторожился.
— Кто субалтерн-офицер? Покровский?
— Нет, нет, — успокоил генерал, — это просто так. Случайно пришедшее на язык слово. Знаете, иногда бывает…
— Если бы Покровский знал план Добровольческой армии, он бы, конечно, продержался, — уверил Брагин.
— Вполне возможно, — оживился генерал, — я сегодня побеседую с Романовским. Покровского следует предупредить, обязательно предупредить… Значит в Среднем Егорлыке солдаты Тридцать девятой пехотной?
— Главным образом, если не считать мелких разношерстных отрядов.
— Это была неплохая дивизия, есаул. Глупость, непоправимую глупость совершил Пржевальский, — припоминая что-то, сказал Гурдай, — просили, обращались. Хотя бы немного, хотя бы один преданный полк. Не сумел. А небольшое демагогическое воззвание большевиков, и нате: из Тифлиса снимается дивизия. Заразные идеи, чума… азиатская чума.
Последняя рота юнкеров шла, весело переговариваясь. По рядам ходила бумажка, очевидно с неприличным рисунком. В колонне перекидывались двусмысленными шуточками, похабными словечками.
— Господа, тише: генерал Алексеев, Деникин, — предупредил взводный командир с погонами капитана.
Юнкера подтянулись и даже взяли ногу.
Алексеев ехал молча, не оглядываясь по сторонам.
Над поднятым воротником шинели виднелись седые усы, отсвечивали стекла очков.
Деникин был в темном гражданского покроя пальто. Он замотал шею желтым верблюжьим шарфом. Шарф, перекрещивал грудь, концы были завязаны на спине. Брагин видел Деникина впервые. Он почему-то напомнил ему любимого в семье дедушку, тихо доживающего свой век. Деникин кивнул Гурдаю и предложил ехать следом. Брагин слышал, как заместитель главнокомандующего хрипло закашлялся, и заметил, что тот долго старчески шарил в кармане, доставая платок.