— Корнилов пометил, — процедил он, сдвигая челюсти.
Отряд двигался против Корнилова. Все стояли молчаливо, выжидательно.
— Мы его позже пометим, — сказал красногвардеец в солдатской шинели.
— Скипетр добывать идет, — добавил Батурин и выругался. — Трогай…
Жеребцы натянули постромки, цокнули копытами. Поезд проходил мимо, и из вагонов глядели сотни сосредоточенных лиц.
Возле полустанка ожидал Меркул на второй подводе. Поверх сена была накинута добротная полость, расписанная коричневыми цветами. На линейку сели Шаховцов и Донька. Тачанка пошла вперед.
— Не растрясут? — недовольно буркнул Меркул,— Говорил Павлу, дай я на козлы сяду, не послухал.
— Там же фельдшер, — сказал Шаховцов, — Пичугин. Он знает.
— Знает, как живот йодом мазать да клизму ставить, а с пораненными людьми — без привычки. — Подтолкнул Шаховцова: — Чья? Егорова, что ли? Не у Корнилова отбил?
— Каверина Евдокия, из Новопокровской.
— Из Покровки? — Меркул приподнял брови. — Чего же ее шут в Жилейскую занес?
— Помогала, ухаживала. Без нее, пожалуй, не справились бы.
— За милосердную сестру, выходит. Что ж, баба хорошая.
Заметив, что Донька прислушивается к их шепотку, покричал на коней и лихо выскочил из балки на бугор. Над полями носились грачи, черные, одинаковые. Изредка они опускались стаей и долбили землю крепкими клювами. Меркул намотал вожжи на баранчик, пустил коней шагом и вынул кисет.
— Вдовка? — шепнул он, наклоняясь к Шаховцову.
— Замужняя.
— Замужняя, — удивился Меркул, застывая с кисетом в руке и с бумажкой, приклеенной на нижнюю губу, — как же ее муж пустил?
— Пустил вот.
— Новое дело, — вздохнул Меркул, сворачивая папироску, — какой-ся, видать, святой у нее муж. В чужие края, с чужими людьми пустил.
Донька полуобернулась, задев спиной Шаховцова. Тот подвинулся. Она оглядела Меркула, поправила платок.
— Скоро-то станица?
— Да вон уже церковь видна, — поспешно ответил дед, искоса наблюдая ее смешливые серые глаза и здо-ровые, похолодевшие щеки.
— То разве Жилейская?
— Жилейская.
— Я когда-сь была. Мне скидывалось, что она на бугре стоит.
— То ежели снизу глядеть, с Кубани. Бугор дай боже.
— Ну, должно быть, я на нее снизу глядела.
Донька отвернулась. Меркул подтолкнул Шаховцова.
— От такой любую рану затянет.
Они въезжали в станицу. Батурин помахал им рукой с тачанки, требуя, чтобы они побыстрей подъехали к нему. Линейка запрыгала на мерзловатых кочках. Сблизились.
— До нас поедем, — сказал Павло, а то в Егоровой хате давно пе топлено, как бы еще какую-нибудь хворобу не подцепил.
Шаховцов сидел сгорбившись. Ему казалось, он перенес какую-то мучительную болезнь, от которой никак не мог оправиться. Он односложно отвечал на вопросы Мер-кула, раза два перекинулся словом с Донькой и потом снова погружался в свои мысли. В воздухе носились бодрящие запахи, звонко кричали галки, задорней и деятельней стали воробьи. Перекликались молодые петухи, чувствуя весну и тепло. Ехали мимо закопченной кузни, возле которой беспорядочно навалены были повозки, колеса, плуги, садилки. В кузне отблескивал горн, слышалось посапыванье меха, по наковальне отчетливо били молотки. Пахло известным с детства дымком курного угля и охлаждаемого железа. У Шаховцовых при молотилке был переносной гори.
Люди у кузницы, проводив их глазами, снова принялись за свои дела. Помогали натягивать шину, придерживая колесо железными крючьями, подводили под мажару окованный передок. В станок — четыре столба с перекладинами — с криком начали заводить для ковки строптивую серую лошадь.
— Я, пожалуй, здесь слезу, — сказал Шаховцов, — тут до дома ближе.
— Может, подвезти?
— Пройдусь пешком, тут же недалеко.
— Ну, как хотите. — Меркул тронул лошадей.
Отъехав, покричал:
— Отцу поклон передавай, матери тоже!
Донька обернулась, улыбка мелькнула на ее лице. Заметив, что Шаховцов смотрит вслед, Донька отвернулась.
«Они ничего не знают, — мучительно подумал Шаховцов, направляясь домой. — Признаться? Признаться хоть Барташу. Тот поймет его, может, — один из всех поймет, — но он далеко, и потом… Поведать позор падения, рассказать о своей подлости. Ведь сообщи даже Барташу, не один же он будет знать. Лучше пусть никто, — решил Шаховцов, — никто из… своих. Согласие на предательство еще не означает предательство. А может, тех уничтожат… уничтожат…»