Семен приложился к глиняному краю. Он жадно пил, проливая молоко на грудь и бороду. Сенька перекинул винтовку за спину.
— Куда собрался? — спросил Карагодин, вытирая усы.
— За дядькой Павлом.
— Найдешь?
Сенька уже отстегивал постромки.
— Найдешь? Такое скажете. — Он снял хомут с Ку-пырика, ловко прыгнул.
Купырик недовольно затопталась под ним.
— Здорово вы Очкаса промежду лопаток протянули, — как-то панибратски и вместе с тем завистливо сказал Сенька, — небось хребет лопнул. Он у длиннобу-дылых некрепкий.
Мальчишка поскакал. На спине запрыгала винтовка. Карагодины подняли избитого Очкасом человека, предложили молока.
— Поразбегались, — уныло сказал избитый, — выстрела боятся, а еще казаки.
Карагодин насупился.
— Не потому, что казаки. Казака выстрелом не спуж-нешь. Потому что неправые.
— Может, и потому, — согласился тот. — Пособите. — Он покряхтывая, снимал зипун, прикладывая изувеченное лицо к холщовой подкладке.
— За что это тебя отвозили, а? — спросил Семен.
— За бумажку.
— Как за бумажку?
— Да приехал я сюда со своим плужком и с бумажкой из Совета. Две десятины мне земли отпустили. Ведь два сына на фронте побиты…
— Ну?
— Ну, и попадись этот самый Очкас. Начал куражиться. А тут еще, наверно, с богатунского базара на линейках подвернули пьяные камалинские казаки. Иногородний я, с хуторков.
Семен насупился.
— Чеботарь небось?
— Нет, хлебороб.
— Кажись, нашел Сенька Павла, — вглядываясь, сказал Семен.
Павло подскакал и круто осадил жеребца. Наклонился, похлопал его по мускулистой мокрой шее.
— Где ж драка? — спросил Батурин, резко сдвинув брови.
— Была, Павел Лукич, — ответил Карагодин. — Вот его лечим, да и меня чуток угостили.
— Очкас?
— Да.
— Что же вы его не придержали?
— Его придержишь. Сам видишь, все поразбеглись, даже хозяйство покидали.
Павло обратился к Сеньке:
— Чей табор?
— Кажись, Велигуровых, да и Очкасов рундук тут.
Павло спрыгнул и медленно приблизился к пострадавшему. Жеребец шагом пошел за ними, чутко поводя ушами и храповито втягивая воздух.
— Приучил уже, — восхитился Сенька, подталкивая приятеля, — я своего промежду пальцев упустил. — Сенька надел хомут на Купырика, оправил шлею.
Павло внимательно перечитывал бумажку, поданную ему иногородним.
Старик со скрытой тревогой следил за Батуриным. Перед ним стоял прежде всего казак, а потом уже пред* ставитель новой власти.
— Правильно. Подписано ясно: Б-а-т-у-р-и-н, — сказал Павло, поднимая суровые глаза. — За эту бумажку бить не имели право. Это им не какое-нибудь отношение, что Тося из Армавира подписала. Сам до станицы доберешься?
— Доберусь, — кланяясь, сказал старик. — Только нельзя ли остаться, товарищ председатель?
— Остаться? — удивился Павло.
— Хочу начать… Окружу свою землю, может, тогда никто не прицепится.
— Ну, окружай, папаша, — улыбнулся Павло, — возле земли походи: лучше фершала. А ты, Семен Лаврентьич?
— Белокорку сажаю супрягачу.
— Сажай, да не забижай. Хомутов Катеринодар взял — это тебе не Лежанка.
— Как же я могу Хомута обидеть?
— Себе десять пудов на десятину высадишь, а супрягачу — пять.
— Понятно, — Семен качнул головой, — только не всегда от такого дела бывает обида. Ежели лето мокрое, от десяти пудов вся пшеница ляжет густо. А от пяти… или от шести в самый раз.
Павло сел на лошадь.
— Такое, видать, рассуждение имели те, что на общественный «лин выехали. По три пуда от десятины оторвали да пропили. Никудышный народ — хуже азиятов.
— Сами-то пашете! — прокричал вслед Карагодин.
Павло безнадежно отмахнулся.
— Редкий ты человек, — сказал старик, пожимая корявые руки Карагодина, — против своих пошел, решился.
— Ладно уже, — буркнул Карагодин. — На ночь ежели останешься, до нашего табора прибивайся. Вместе будет веселей. Кабардинку попляшем.
Садилку тяжело тащили исхудавшие за зиму Хомутовские кони. Забивало сошники, часто приходилось останавливаться, чистить. Семена подсыпали прямо на загоне. Узкие чувалы из домотканой дерюги Карагодин приносил на плечах, развязывал, и в ящик вытекало крупное, как горох, зерно.
— Не жалко такую пшеницу в землю гноить? — лукаво спросил Сенька.
— На пользу. — Карагодин вытряхнул мешок.
— А вот дед Лука завсегда жалковал.